Под сенью Абая

4 001Николай АНАСТАСЬЕВ,
доктор филологических наук, профессор МГУ им. М. В. Ломоносова, автор книг «Абай», «Ауэзов» в серии ЖЗЛ издательства «Молодая гвардия»:

Буквально вместе с боем кремлевских курантов, оповещающих о наступлении третьего десятилетия ХХI века, в Москве вышла книга с лаконичным названием «Абай. Избранное». Инициатором ее издания, автором композиции и вступительной статьи стал видный казахстанский общественный и государственный деятель, дипломат, доктор политологии, часто и плодотворно выступающий на ниве просвещения и культуры, Таир Мансуров.
Основной корпус книги вполне созвучен ее наименованию – стихи классика в оригинале и переводах на русский, «Слова назидания». Но, конечно, издание это – далеко не первое в том же роде – менее всего рутинно. Начать с оформления – яркого, праздничного, подарочного, можно сказать, по-восточному изысканного и пряного, богато иллюстрированного фотографиями, порой широко известными, порой редкими, а в иных случаях и вовсе не бывшими доныне достоянием широкой публики. Далее – парадный вход: фрагменты из выступлений двух президентов – Нурсултана Назарбаева и Владимира Путина при открытии в 2006 году памятника Абаю, установленному на Чистых прудах, близ посольства Казахстана в России. Ну и финал: посвященные классику стихи современных казахских поэтов и философское эссе профессора-абаеведа Гарифоллы Есима (как и предисловие оно представлено на двух языках – казахском и русском). Составитель озаглавил этот раздел книги «Прикосновение к Абаю» и с названием угадал: и ученый муж, и в еще большей степени стихотворцы словно приближаются к монументу, почтительно оглядывают со всех сторон, вслушиваются в слова, прозвучавшие много лет назад и ныне сохранившие всю свою первоначальную свежесть, неустранимо рассеянные в воздухе Великой степи, да и за ее пределами, приближаются, отступают на шаг назад, снова подходят, задаются мучительными вопросами…
Не опоздал ли я к тебе, Абай-ага?
Сквозь времени глухую отдаленность
Узнаешь ли меня, Абай-ага,
Как передать волненье и смущенность
Перед таким величием души?!
О, как мечтал я встретиться с тобою!
А вдруг – поторопился, поспешил
И твоего доверия не стою?
(Туманбай Молдагалиев)
Да, все правильно: прикосновение, поклон наследников и учеников первопроходцу и Учителю. И вместе с тем – это я уж от себя добавляю – венок сонетов (хотя и не обязательно в каноническом смысле). Венок. Дар. Подношение.
Так складывается мозаика – единство, сотканное из внутреннего многообразия. Привычное и знакомое («избранное», как, напоминаю, значится на обложке) в непривычной огранке.
Тут пора заметить, что ни сроки издания, ни его форма далеко не случайны. В нынешнем году Казахстан, что закреплено специальным указом президента Касым-Жомарта Токаева, отмечает 175-летие со дня рождения Абая, к чему, собственно, и приурочено нынешнее издание. Оно, повторяю, уже одним своим обликом напоминает о юбилее. Но юбилей, по крайней мере в данном случае, это не просто дастархан, торжественные тосты и вообще все, что прилично празднованью круглых дат. Нынешний юбилей, и книга, составленная Таиром Мансуровым, об этом убедительно свидетельствует, это веха в неостановимом людском походе в сторону Абая, это ноша, это, если угодно, бремя, тяжелое, но необходимое, возвышающее душу и просветляющее ум.
Существенное, а может быть, и опорное место во вступительной статье
Т. Мансурова занимает тема творческих связей Абая и Пушкина. Тема традиционная, и, не специалист, а лишь вольный путник по садам казахской словесности, я не вправе судить о том, насколько оригинальны высказанные по этому поводу мысли. Но одно суждение мне показалось снайперски точным и вместе с тем вызвало некоторую зависть – чувство, конечно, сугубо не похвальное. Вот оно, это наблюдение:
«Абай взялся за перевод («Евгения Онегина». – Прим. Н. А.), и сделал это своеобразно: решил передать стихи Пушкина через мелодику. «Мысль, как птица, стремится ввысь, – говорил он, – и тень ее – мелодия». «Песня Татьяны», переведенная Абаем и положенная им на музыку, переходила из одной юрты в другую, из аула в аул, была понятна любому степному казаху, всему народу».
Много ли примеров знает история художественного перевода, многовековая история диалога различных национальных литератур, когда один поэт передает содержание и дух творчества другого поэта исключительно музыкальными средствами? Мне лично не известен ни один, и, благодарный читатель, я могу лишь, как старый и въедливый шкраб, заметить, что не просто «своеобразно» решает Абай поставленную перед собою труднейшую задачу – он решает эту задачу средствами уникальными.
Ну а зависть понятно чем вызвана: в отличие от Таира Мансурова и его соотечественников – насельников юрт и аулов (да, полагаю, и городов тоже), я, увы, не в состоянии услышать «Песню Татьяны» на казахском.
Расслышать не в состоянии, но разглядеть и, соответственно, оценить могу. Когда-то, сочиняя для ЖЗЛ биографию Абая, я помимо иных мест, связанных с его жизнью и судьбой, заехал в Петропавловск, где на гранитном постаменте запечатлена встреча Пушкина и Абая. Памятник поразил меня, с одной стороны, оригинальностью, с другой – внезапной точностью художественного решения: поэтов, разделенных временем и пространством, сближает ветвящееся между ними Древо жизни. Но тогда я не знал, что инициатива установления памятника исходит все от того же Таира Мансурова, и, кажется, даже его композицию они обговаривали вместе с выдающимся скульптором Зурабом Церетели. Теперь знаю и могу задним числом поблагодарить Таира Аймухаметовича за то, что, сам того не ведая (как, повторяю, не ведал в ту пору и я), он подсказал мне кое-какие мысли, развитые в соответствующем разделе книги.
Русскому поэту и критику середины ХIХ века Аполлону Григорьеву принадлежит известная максима: Пушкин это наше все. Она настолько давно и прочно вошла в наш мыслительный и речевой обиход, что мы редко задумываемся, а что это, собственно, значит? Автор статьи «Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина» (1859) разъясняет:
«Пушкин – наше все. Пушкин – представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что остается нашим душевным, особенным после всех столкновенийс чужим, с другими мирами. Пушкин – пока единственный полный очерк нашей народной личности, самородок, принявший в себя, при всевозможных столкновениях с другими особенностями и организмами, все то, что принять следует, отбрасывающий все, что отбросить следует, полный и цельный, но еще не красками, а только контурами набросанный образ народной нашей сущности, образ, который мы долго еще будем оттенять красками».
Наверное, то же самое, разумеется, всякий раз по-своему, немец мог бы сказать про Гете, англичанин про Шекспира, испанец про Сервантеса.
А казах – про Абая.
Собственно, не «мог бы», а так и говорит, причем, что столь редко бывает, в едином звучании сливаются голоса поэта и правителя:
«Как никогда, именно в эти дни Абай, стоит ярко освещенный и ясно понятный нам, вновь оживший… Все великие личности обретают бессмертие – спутники истории своих народов, светила– спутники поколений, наши дорогие предки».
(Мухтар Ауэзов, из выступления в Колонном зале Дома союзов в городе Москве на заседании по случаю 50-летней годовщины кончины Абая, 24 сентября 1954 г.)
«Мудрец Абай – олицетворение казахского народа. Возвышая Абая, мы формируем национальный дух подрастающего поколения. Через Абая мы представляем нашу страну всему миру».
(Касым-Жомарт Токаев)
Кому как, а мне в этих словах ближе всего пусть по-разному выраженная, то прямо, то сокровенно, мысль о всемирном значении национальных гениев, об их, говоря словами Достоевского из пушкинской – какой же еще? – речи, всемирной отзывчивости, сообщительности. Собственно, они потому и гении, что им внятна речь не только своего, но всех народов и поколений, являвшихся когда-либо на нашу землю.
Наверное, эта полифоническая музыка звучит в стихах Абая. Я об этом, вновь признаюсь со всем смирением, судить не могу – оригинал моему пониманию недоступен, а переводы, даже и в исполнении мастеров своего дела (некоторые имена называет в своем вступительном очерке Т. Мансуров) не дают возможности ощутить величие первозданной поэтической речи Абая (как, к слову, сильно утрачивается в переводах на иностранные языки мелодическое очарование пушкинских стихов).
Иное дело – «Слова назидания», эта философская эссеистика, где на первый план выступает мысль. Они порождены родной историей, и бытом, и легендами, и речью Степи, и в то же время в «Словах» отчетливо уловима перекличка с мыслителями разных эпох и разных народов. Поистине, как сказал бы Киплинг, «нет Востока и Запада нет». Собственно, уже самое звучание «Слов», сама их форма размыкает предмет раздумий, пронизывает его лучами, направленными со всех концов света.
«Слова» – журавлиный клин вопросов, даже в тех случаях, когда речь звучит утвердительно. А это значит, что Абаю, этому Моисею Великой степи, кровно близка мысль, высказанная задолго до него и совсем в иных пределах.
«ТЕЭТЕТ. Клянусь богами, Сократ, все это приводит меня в изумление, и, сказать по правде, когда я пристально вглядываюсь в это, у меня темнеет в глазах.
СОКРАТ. А Феодор, как видно, неплохо разгадал твою природу, милый друг. Ибо как раз философу свойственно испытывать такое изумление. Он и есть начало философии».
(Платон, из диалога «Теэктет»)
Примерно через полтора столетия эти слова подхватил другой великий грек:
«И теперь, и прежде удивление побуждает людей философствовать».
(Аристотель, «Метафизика»)
Вслушайтесь в звучание «Слов», хотя было «Слово 27», где звучит речь Сократа, записанная Ксенофонтом, и следом за ним Абаем, и вы убедитесь, как все близко сходится, как сокращаются расстоянья и стягиваются времена.
Закончу еще одной записью:
«С природой одною он жизнью дышал:
Ручья разумел лепетанье,
И говор древесных листов понимал,
И чувствовал трав прозябанье.
Была ему звездная книга ясна,
И с ним говорила морская волна».
Это строки из стихотворения Евгения Боратынского, написанного на смерть Гете.
Думаю, их вполне можно отнести к Абаю.
Он подобен горизонту, который всегда виден и которого никогда нельзя достичь.

4 002

Скульптурная композиция «Абай и Пушкин» по проекту Зураба Церетели в г. Петропавловске Северо-Казахстанской области, 2006 год.

 

4 003

Абай с сыновьями Акылбаем и Турагулом.