Шохан Толеш: Мы должны начинать с нуля

13 001

Внешность скульптора Шохана Толеша обманчива: бесстрастное лицо индейского вождя скрывает личность неукротимого темперамента, художника могучего дарования и ренессансного кругозора.

13 002

– Шохан Алмахамбетович, как евразийский концепт вашего творчества связан с процессами мировой интеграции в XXI веке?
– Когда 25 веков назад Александр Македонский завоевал Бактрию, древнюю область в Средней Азии, он увидел города, которые ему и не снились, терракотовые скульптуры, керамические канализационные трубы! Цивилизация «варваров» удивила настолько, что он не стал ее разрушать, поселился рядом. Во времена импрессионистов и сюрреалистов мир удивляла Европа – Дали, Пикассо, другие. В XXI веке наши молодые художники способны удивлять, мы очень талантливы, а западная культура в кризисе. Перформансы и концептуальное искусство – не то, что скульптура, в которой много жизни, – быстро сгорая, это потухшие, безжизненные звезды. Я ездил по миру, недавно был в Испании – таких интересных, живых форм и радостных цветов, как в Казахстане, не видел.
– А каково влияние на вас европейского искусства Нового времени?
– Все великие скульпторы мира – мои учителя. Их много: Роден, итальянцы Марино Марини, Джакомо Манцу и так далее. Копируя работы мировых мэтров, я расшифровывал от и до пластику их форм. Поначалу рельефы Манцуне казались мне глубокими, понимание пришло спустя несколько лет. Родена принял сразу, в восьмом классе мама подарила мне книгу Дэвида Фэйса о нем, и я прочел ее взахлеб, хотя не любил читать. Очень нравился мне Генри Мур, он был близок по духу, я чувствовал: некоторые моменты Мур «недотянул», пока с годами не осознал, что он намеренно оставил их «недоделанными», чтобы акцентировать внимание. Так я пропускал через себя скульптуры всех крупнейших мастеров.
– Как вам удалось разработать новый пластический язык, объединивший стилистику Востока и Запада?
– В моих ранних работах сильно заметно влияние европейцев. Чтобы этого не было, художник должен знать авторов разных эпох и цивилизаций, начиная с петроглифов и каменных идолов. В этом мне помогла искусствовед Елена Борисовна Вандровская, преподаватель художественного училища имени Гоголя, в котором я учился в 1977–1978 годах. В те годы наши скульпторы считали, что у кочевых казахов вообще не было скульптур. Вандровская убеждала: «У вас же есть балбалы!». Это тип каменной бабы, II век до нашей эры – IX век нашей эры. Лучших студентов она во­зила в Ленинград, и я был изумлен: сколько в Эрмитаже разновидностей балбалтасов! В древности территория и плотность населения Казахстана были намного больше, чем сейчас. Сегодня мы живем на маленьком пятачке, а наши ранние предки – саки, гунны, позже тюрки – германские земли осваивали. По своим землям предки кочевали не как цыгане, а следуя таможенным законам. В тюркский период появилась руническая письменность, скульптура еще раньше – во времена гуннов. В Центральном Казахстане это были плоские яйцеголовые балбалы. Такие яйцеобразные черепа формировали у членов царской семьи. На территории Казахстана находили много скульптурных изделий из золота – сакское золото. Его свозили из разграбленных царских курганов в Эрмитаж и заносили в книгу под названием «Сибирское золото». Петр I хорошо платил черным копателям, чтобы те грабили сакские курганы и переплавляли золото в слитки. Мне долго не давал покоя вопрос, почему сакское золото назвали «сибирским». Однако благодаря Петру Эрмитаж сохранил наш так называемый звериный стиль, в котором древние мастера демонстрировали большое разнообразие приемов, даже пайку! Я поражался: как без современных горелок и луп они видели и творили? С 1977 года, когда еще учился на скульптурном отделении училища, я копировал много изделий из бронзы и золота. Меня интересовало все: современная западная и древнейшая каменная скульптура, изделия ремесленников и даже иконы. Пропуская все, как через фильтр, я сравнивал древность со Средневековьем и современностью и таким образом выработал свой стиль, стал создавать самобытные работы.
– Можете выделить составляющие вашей новой пластической образности?
– У меня есть разные направления. Одно из них – всем известное линейное – графика в скульптуре, когда я черчу образ карандашом и затем он превращается в скульптуру: «Томирис», «Сакский воин», «Сакский правитель». Параллельно с этим в работе со сложной смысловой нагрузкой применяю упрощенную с виду пластику, в которой внешнее содержание подчиняется внутреннему. Я использую ее приемы интуитивно, в запасе у меня лишь мастерство, наработанное годами. В эти моменты чутье подсказывает или намеренно угловатую форму, или гладкую, как бы исчезающую форму, которая перетекая в иное, сходит на нет... Эту пластику нужно видеть, примененная где нужно, она красиво выражает основную мысль.
– К чему вас привел поиск в экспериментах с материалом?
– Процесс создания скульптуры долгий, я одновременно веду 20 работ. В зависимости от темы и названия материал к каждому произведению напрашивается сам. Мрамор очень подходит для женской фигуры в движении, а «Сакского воина» изготовил из полосок железа. Это была железная бухта (толстая проволока, свернутая кольцами), такая тяжелая, что мне пришлось разрезать ее пополам и бросить, и вдруг в повторяющихся линиях я увидел четкую графическую форму! Что только ни делал, чтобы найти верный ход: мял проволоку в кучу, распрямлял – все не то. Подсказал сам материал, мне осталось только объединить все сваркой, сделать подставку – и готовая скульптура. Мой любимый материал – стекло, я пришел к нему, изображая планету в окружении воды. Это не был заказ, экспериментировал для себя. Воду сделать непросто, стекло – сложный материал, плавленое, оно не очень красиво. Поэтому я нарезал и склеивал стекла линейно – чем дальше, тем интереснее. В скупых графических линейных формах слоеное стекло получалось очень живым. Мне нравится, что в разное время суток, вбирая энергию солнца, оно оживает по-разному.
– В чем, по-вашему, новаторство наследия скифской и тюркской культур?
– Одна из последних археологических находок – диадема, найденная в поселке Фабричном под Алматы. В этой интересной скульптурной работе поражает гармония из цветных камней, вставленных точно туда, где им место. Другой пример – из Иссыкского кургана: чтобы показать войну, трагедию, форма лошадей, барсов, грифонов вывернута. Современному художнику в голову не придет так выворачивать фигуру: если война, то это оружие, и он уходит в детализацию. Чтобы не терять основную мысль, мы должны знать и применять древние приемы, в этом наше исходное зерно. Российские мастера развивали направления разных периодов, с древности до наших дней, параллельно эта традиция продолжается поныне, и сегодня они могут начать с любого слоя. Мы же пришли поздно, не знали своей истории и искусства предков. Казахстанским художникам надо начинать с балбалов, с нуля, и оттуда красиво заполнять все пласты культуры, тогда наше начало будет правильным. Мы же, подражая другим, сразу начали сверху, с украшения многослойного «торта» культуры, в лучшем случае с его середины. Как и все, я пришел поздно, но вернулся к истокам. Возвращаясь, постоянно изучал, общался с археологами, был знаком с Бекеном-ага, первооткрывателем «Золотого человека». Кое-кто слепо копирует меня и выдает работу за свою. С одной стороны, мне приятно, с другой – копируя без понимания, они начинают с середины, где-то с пятого слоя, и работа у них как бы в подвешенном состоянии, мертвая. Чтобы повторить меня, надо пройти мой путь. У нас много талантливой молодежи, у каждого своя творческая индивидуальность, главное – не портить ее. Каждый мечтает работать свободно, но те, кто учился в академиях, загнаны в рамки, ребят учат неправильно. Детей надо воспитывать разносторонними, чтобы они имели понятие об архитектуре, живописи, музыке, скульптуре, а не бить по рукам, иначе творчески они работать не смогут.
– Как вам удалось сохранить свободное мышление, вы ведь тоже учились?
– С детства меня интересовало не только то, что преподавали. В художественном училище были сильные учителя: искусствовед Елена Вандровская, скульптор Марат Айнеков, крупные мастера живописи. На скульптурном отделении у нас был всего один час живописи в неделю, но преподавали так хорошо, что со второго курса я факультативно занимался живописью и графикой. Однажды, чтобы удивить ребят, я задумал большую работу и стал лепить из глины прямо на берегу арыка. Они мне помогали, вытаскивая комки глины из горной холодной воды. Им нравилось смотреть, стояла полная тишина, и был такой азарт, что никто не кричал – возьми мою глину, все молча протягивали руки, а я как маэстро брал у них глину и лепил, и вдруг появлялась форма, интересная скульптура. Я вылепил несколько работ, их высушили и занесли на этаж. На последнем курсе сделал выставку: живопись, скульптура, графика. Кто-то понял, но многие смеялись, ты же скульптор – зачем? А это было: я – свободный человек, и меня не загнать в стойло.
– Кто стоял у истоков вашего творческого пути?
– В раннем детстве я долго не мог притронуться к пластилину, он казался мне живым, и я боялся лепить из него живое. В школе вырезал маленькие скульптурки из дерева, корешков, мела. Мама, бухгалтер, заметив мое увлечение, освободила мне под мастерскую крохотную кладовку, и я работал там ночами, она покупала мне инструменты и книги про российских скульпторов. Папа, главврач больницы, снабжал гипсом, и еще до поступления в училище я самостоятельно по книгам научился делать каркас и формовать гипс.
– Интересно, в Турции и России вы известны больше, чем в Казахстане. Чем объясняется повышенный интерес к вам за рубежом?
– Дело в том, что в Турции художники умеют формовать, но не лепить свободно, не могут визуально запомнить орнамент и сделать скульптуру по памяти. Я работал с несколькими турецкими компаниями – «Финтрако», BNB и другими. Один известный турецкий мастер два года не мог справиться с заданием, которое я сделал за неделю. С тех пор я для них Шохан бей! (Смеется.) Изменился тип моего сотрудничества с крупными московскими галереями – «Арт-Центр», «Галерея Валентина Рябова». Я уже не отправляю им работы, как раньше, теперь они сами приезжают и выбирают скульптуры для обитателей Рублевки.
– Казахстан сильно отстает в этом отношении?
– Скульптуру у нас понимают очень немногие, правда, среди «новых казахов» все больше тех, кто уже разбирается, они приходят, покупают новые работы, мы общаемся. Однуиз самых удачных работ – восьмиметровую скульптурную композицию «Көктем» я установил в Талдыкоргане по заказу акима. Давно вынашиваю несколько идей для Алматы. Придумал кинетическую скульптуру, она много места не требует и в Алматинском международном аэропорту служила бы визитной карточкой города. Есть у меня долгосрочный проект, который мог бы превратить Алматы во вторую Барселону, там испанский скульптор и архитектор Антонио Гауди воплотил свои знаменитые на весь мир проекты. У нас рельеф местности интересный, в городе есть несколько мест, проезжая мимо которых, всегда представляю там скульптуры. От притока удивленных туристов на «Что это такое?» большие деньги стекались бы в Алматы.
Беседовала
Дина ДУСПУЛОВА,
арт-эксперт