Константин ХАИРОВ: Врачами от Бога не рождаются, ими становятся

5 001

«Казахстанская медицина не отстает от развитых стран. Самый яркий пример – сегодня у нас делают комплексные операции по пересадке сердца и легкого», – утверждает Константин Хаиров – хирург, спасающий детские жизни уже более двадцати лет. Среди коллег он знаменит тем, что 10 лет назад первым в Казахстане сделал операцию по расширенной резекции печени 13-летнему мальчику, которого считали уже обреченным.

«Грязная» работа
– Я выбрал медицину без особой привязки к чему-то, – рассказывает доктор. – В семье никто на этом не настаивал. Просто в голове засело – медицина. И, естественно, – только в хирурги. После школы поехал поступать в мединститут в нынешнюю Самару, а тогда Куйбышев. На первом же экзамене мне сказали: «Зачем приехал, если в твоей Алма-Ате есть свой мединститут». И я вернулся домой. Родители устроили в вычислительный центр, а там я стал, не торопясь, искать место поближе к медицине. Нашел его на кафедре нормальной анатомии мединститута, куда меня приняли лаборантом. В те годы эту кафедру делили два факультета – лечебный и педиатрический. Мне, 18-летнему, казалось, что врачи, преподающие на педфаке, самые лучшие. В те годы там действительно работали великие врачи. Профессора Карымбаев, Ормантаев, Мусагалиева, Муканова... И я, проработав с ними год, без сомнения выбрал педфак, где к тому же училась моя будущая супруга. О том, какая степень ответственности возлагается на детского врача, естественно, в те годы не задумывался. Она пришла позже, когда встал к операционному столу. У детей ведь диагностика намного сложнее, чем у взрослых. Ребенок, особенно совсем маленький, не скажет, где у него болит. Поэтому в педиатрию и идут единицы.
Отучился почти год, а 9 мая меня забрали в армию, не дав даже времени сдать летнюю сессию. Отслужил, вернулся в институт, а мне говорят, что программа изменилась и теперь мне снова надо идти на первый курс. Вот так и получилось, что я 10 лет проучился в институте. Это были нелегкие годы. Чтобы содержать семью (я женился еще студентом), день и ночь пропадал в больнице. Пока дорос до медбрата, первые три курса работал санитаром – мыл полы, таскал за больными «утки», выносил трупы. Эта «грязная» работа укрепила мою уверенность, что профессию выбрал правильно.
– Сейчас студенты медвузов почему-то идут подрабатывать продавцами в магазины.
– Но это неправильно. Будущий врач должен набираться опыта в больнице. Однако упрекать их тоже трудно. В больницах работа у санитаров тяжелая, а оплата маленькая. Неплохо получают медсестры и медбратья с категориями. Но если в наше время для этого достаточно было принести справку, что за плечами имеется три курса мединститута, то сейчас нужен сертификат.
Лет пять-десять назад новоиспеченные врачи, получив диплом, не шли в медицину. Им проще было пойти в фармфирму. Сейчас врачи зарабатывают за счет дежурств. Но все равно зарплаты очень низкие. Особенно у резидентов, получающих послевузовское образование непосредственно у постели больного (по педиатрии – два года, по детской хирургии – три года), но стипендия маленькая. В Америке, например, резидент получает пять тысяч долларов. За такие деньги он готов дневать и ночевать в больнице. Наши же резиденты еле-еле сводят концы с концами, а потому без конца бегают на всякие подработки, не связанные с медициной.

Операция «вслепую»
– А вам самому как удалось попасть сразу со студенческой скамьи в Институт педиатрии?
– Это можно считать провидением судьбы. Начнем с того, что заканчивал я педфак мединститута как хирург. В группе нас было всего-то семь человек, но распределили нас туда, где нашлось место. Меня, например, отправили врачом на скорую помощь.
Моя жена (она окончила институт раньше меня) работала уже в детcкой городской инфекционной больнице Алма-Аты, которая была базовым обучающим центром Научного центра педиатрии и детской хирургии. У нас вот-вот должен был родиться второй ребенок, а у нее что-то не получалось с декретными деньгами. Времена стояли трудные (это был 1994 год), и она пошла разбираться к директору Института педиатрии. Им тогда был Камал Саруарович Ормантаев, мой учитель. Когда моя супруга рассказала ему свою проблему, он, пообещав разобраться, велел писать заявление, что она тут же и сделала. Увидев знакомую фамилию (Камал Саруарович всех своих студентов, особенно хирургов, знал в лицо и по именам), стал расспрашивать жену, не прихожусь ли я ей родственником. А узнав о наших родственных связях, спросил, где я сейчас нахожусь. «В приемной ждет меня», – ответила жена. Через минуту я сидел уже у него в кабинете. Человек по натуре очень эмоциональный, Камал Саруарович громко возмутился, когда узнал о моем распределении: «Как так?! Выпустили всего семь детских хирургов, и то ими разбрасываются!» Потом спросил: «Пойдешь ко мне работать?» Вот так я попал в Центр педиатрии в только что открывшееся отделение хирургии.
– Вы помните свою первую операцию?
– Я вообще помню все, что связано с моей работой, потому что каждый этап в ней связан с хорошими людьми. Когда пришел в Институт педиатрии, в отделении хирурги работал только один врач, он же заведующий – Нурлан Нуркенович Ахпаров. Он к тому времени уже окончил ординатуру, поработал заведующим детским хирургическим отделением в областной больнице, то есть был уже состоявшимся врачом. Поскольку других врачей в отделении не было, то я каждый день ходил на все операции как ассистент. То есть учился каждый день. Причем у очень хорошего хирурга. Благодаря той школе, которую я прошел у него, через полгода я уже самостоятельно оперировал. А с Нурланом Нуркеновичем мы до сих пор работаем вместе. Он за те 23 года, что мы рядом, защитил кандидатскую и докторскую, я пока только кандидатскую.
Что касается моей специализации в хирургии и дальнейшего роста, то в это большой вклад внес, конечно, Алмас Камалович Ормантаев, сын Камала Саруаровича. Следом за ним я выбрал для себя такие направления, как хирургия печени и портальная гипертензия у детей. Последнее из заболеваний является не очень частым, но серьезным недугом. Проявляется оно в том, что у ребенка появляется кровотечение из варикозно расширенных вен в пищеводе. А что касается расширенной резекции печени, то первый раз мы провели такую операцию 10 лет назад. У 13-летнего пациента половина печени была поражена альвеококкозом, тяжелым паразитарным заболеванием, «съедающим» этот орган.
Операция по резекции печени и сегодня редкость, а тогда и вовсе считалась уникальной. «Вживую» я ни разу не видел, как ее проводят, методику узнавал из научных монографий. Первая операция на печени была продолжительной, кровавой, но удачной. Это была победа всей казахстанской детской хирургии. Того мальчика мы наблюдали еще года три, а потом он перестал к нам приезжать. Думаю, что с печенью у него сегодня все в порядке. Детский организм тем и хорош, что благоприятнее, чем у взрослых, отвечает на все хирургические вмешательства.

Куда исчезли педиатры
– Часто приходится слышать, что казахстанские врачи не уступают в профессионализме зарубежным коллегам, но слабая реабилитация порой, говорят, сводит их усилия на нет. Это правда?
– Раньше это и в самом деле было камнем преткновения нашей медицины. Теперь, когда Минздрав стал обращать на это серьезное внимание, наметилось улучшение. А хорошие врачи, действительно, есть везде. Просто другие страны чуть раньше, чем мы, стали работать на хорошем оборудовании. Но сегодня и наши клиники тоже обеспечены ими.
– Буквально на днях прошла информация о том, что в Казахстане простаивает медицинское оборудование, закупленное на 700 млн тенге.
– В НЦ педиатрии и детской хирургии оно не простаивает, но если это где-то и имеет место быть, значит, не хватает специалистов, умеющих работать на нем. А их действительно не хватает. Откуда взяться тем же детским врачам, если в эту специальность и так идут плохо, а тут еще и факультет закрыли на целых 10 лет. Вместо них стали выпускать врачей общей практики. Чем это закончилось, мы все знаем, – недовольством и жалобами со стороны родителей. Врачей в этом винить трудно: человек не может удержать в голове все медицинские знания, начиная от неонатологии и заканчивая геронтологией. Тем более что болезни у малышей проходят по особенному, к тому же есть еще и сугубо детские инфекции.
Но в целом я бы не сказал, что наша медицина как-то сильно отстает от развитых стран. Если бы это было так, то список с перечнем заболеваний, с которыми Минздрав по госквоте отправляет людей на лечение за рубеж, вырос бы, а не сократился, как это имеет место быть сейчас. Это говорит о том, что все имеющиеся за границей инновационные технологии и новые методы лечения довольно успешно внедряются в Казахстане.
– Пожалуйста, примеры.
– Например, в нашем институте сегодня проводятся в больших объемах операции по трансплантации костного мозга. Шесть лет назад таких больных тоже отправляли за границу.
Нурлан Нуркинович Ахпаров после стажировки в США первым в СНГ стал делать операции на аноректальной зоне (доброкачественные и злокачественные новообразования органов брюшной полости). В России такие операции были внедрены только через полтора года после нас. В нашем институте вообще каждый год внедряется что-то новое.
В 2013 году у нас открылось отделение онкологии. Мы и до этого делали серьезные операции, связанные с этим диагнозом, а теперь все онкологические дети с тех регионов, которые мы курируем, а это весь юго-запад республики, направляются к нам.
«Вечерка» присоединяется к поздравлениям родных и коллег Константина Хаирова, отмечающего свой пятидесятилетний юбилей.
Разия ЮСУПОВА
Фото Кайрата КОНУСПАЕВА