На языке успеха

Перспективы образовательной реформы

5 001

Модель перехода на трехъязычное образование представлена и в своих долгосрочных планах, и в первоочередных нововведениях. Но пока она остается доступной для обсуждения, мы предложили поделиться своим мнением о перспективах образовательной реформы специалистов, для которых вопросы языковой политики и идеологии представляют профессиональный интерес. Моя собеседница доктор филологических наук, профессор КазНУ имени аль-Фараби Элеонора СУЛЕЙМЕНОВА пригласила к нашему разговору и свою коллегу, профессора Российского университета дружбы народов Улданай БАХТИКИРЕЕВУ.

– Программа трехъязычия касается в основном обновления содержания школьного образования. Но на эту же цель придется ориентировать и дошкольную, и вузовскую ступени. В каком, по вашему мнению, реформировании нуждается эта часть системы?
Элеонора СУЛЕЙМЕНОВА:
– Переход на трехъязычие начался не на пустом месте, мы давно включились в процесс, даже если до сих пор не осознали этого. Казахстан в числе первых постсоветских государств подписал Болонскую декларацию, что подразумевало не просто переход на ступенчатую систему вузовской подготовки специалистов, но и вступление в единое европейское образовательное пространство. Естественным образом этот переход подразумевал изменения с точки зрения содержания языка преподавания. И сегодня у нас такая практика: в вузах студенты учатся на казахских и русских отделениях, где часть дисциплин преподается на английском. Помимо того формируются исключительно англоязычные группы. На дошкольном уровне действует единая программа «Балдырган», дети изучают казахский и русский и, как дополнительный, английский язык. Поэтому пока ожидаемые нововведения коснутся лишь школьной ступени, где планируется перевести на английский преподавание естественнонаучных дисциплин в старших классах. И это имеет простое объяснение. Точные науки сегодня ведут за собой технический и технологический прогресс, поэтому у нас нет другого выбора, как готовить специалистов, способных интегрироваться в мировой рынок научных знаний и быть на нем конкурентными.
– Действительно, главный аргумент, который приводится в пользу трехъязычия, – конкурентность на мировом рынке. Однако во всех ли странах заветной для нас 30-ки в основе языковой политики принят полилингвизм? И как в России, у которой не менее амбициозные планы, сегодня ставится «языковой вопрос»?
Улданай БАХТИКИРЕЕВА:
– Я бы сказала, у нас в этом смысле довольно неоднозначная ситуация. В Российской Федерации принят один общегосударственный язык, но при этом в ее субъектах наравне с русским статус государственного имеют языки титульных наций. Только в Республике Дагестан принято 14 государственных языков. Это ли не свидетельство поддержки многоязычия? Но с другой стороны, из 37 языков коренных народов Сибири и Дальнего Востока 32 считаются умирающими. И речь идет по преимуществу об автохтонных народах, тех, что жили на территории современной России еще до прихода русичей. На этом – отпечаток процессов ассимиляции, которые в наше время становятся стремительными. Что же касается российского образования, то я не назвала бы его двуязычным или трехъязычным, хотя и в школах, и в вузах иностранные языки изучаются активно и в больших объемах.
Э. С.:
– Отличие в том, что в России английский преподается как образовательный предмет, а мы переводим его из разряда учебной дисциплины в ранг языка обучения. Это принципиальная разница.
У. Б.:
– Я соглашусь, казахстанцы, в силу того, что они мобильнее и страна меньше, легче переходят на европейские стандарты. Россия тоже присоединена к Болонскому процессу, но активно включилась в него не так давно, поэтому нас еще ждет англизация образования. И ее придется принять как явление неизбежное.
Э. С.
– Исчезающие языки – проблема, знакомая и Казахстану. По результатам последней переписи за 10 лет у нас исчезло 10 языков, 10 этносов перестали регистрироваться. А поскольку это насильственно переселенные народы, оторванные от материнского ареала, они исчезают еще быстрее, чем на исконной родине.
– Понятно, почему тема сохранения умирающих языков трогает вас, лингвистов. А насколько она значима для политики?
У. Б.
– Она значительнее, чем можно себе представить. Насколько больше мы говорим о глобализации, настолько больше малочисленные народы и этнические группы консолидируются, сплачиваются для сохранения своей самобытности. Сегодня российский истеблишмент старается удержать эту волну и направить на формирование идеи российской нации, о которой мы стали говорить совсем недавно. И вновь признаю, что казахстанцы опередили нас и в этом, раньше заявив об общеказахстанской идентичности. Это очень актуальный посыл. Я всегда возмущалась попыткам назвать меня русской. Я россиянка, и Россия – моя страна, но я не русская. И для меня это важно.
– Как вы ответите на опасения, что широкое использование нескольких языков может грозить их неоправданному смешению? На Украине это явление известно как суржик – обиходный, неправильный синтетический язык из смеси русского и украинского.
Э. С.
– В науке взаимное проникновение языков называется интерференцией и давно ею изучается. Например, согласно давней и признанной теории все романские языки происходят от латыни. Латынь плюс дакский язык – это румынский, латынь плюс галльский – французский и так далее. То есть вся романская языковая группа – результат смешения. И какая в этом трагедия? Это естественные процессы: языки взаимодействуют, они обогащаются, меняются. Я держала в руках огромный словарь заимствований в английском языке из хинди и глазам своим не верила, а англичан это нисколько не смущает. Если мы возьмем любую русскоязычную газету и начнем подчеркивать в текстах казахизмы, то сильно удивимся тому, насколько их много и как мы к ним привыкли, что не замечаем. Точно так же, как к русским фразеологизмам в казахском языке. Я считаю, это очень интересные процессы. Другое дело, когда языки имеют, скажем так, излишнюю проницаемость. Таким открытым сейчас становится русский язык. В него лавиной идут заимствования, часто неоправданные и ненужные. Чтобы сберечь языковую культуру и чистоту языка, нужно строже относиться к подобному «обогащению».
– Освоение чужого языка происходит проще в сформировавшейся языковой среде. В нашем полиэтническом государстве она слишком разнородна. Насколько в таком случае важна семейная или бытовая культура многоязычия?
Э. С.
– В Казахстане более 125 национально-этнических групп и масса людей, которые владеют и тремя, и четырьмя языками. Замечательно, что передают и сохраняют родной язык разных народов в специализированных детских садах и школах. Однако в условиях трехъязычия их задачи сильно осложняются, потому что им все-таки придется перестраивать учебный процесс на три других языка. И иного выхода нет, потому что выпускники национальных языковых школ должны иметь равные возможности с теми, кто окончил школу традиционную. Государство делает все, чтобы создавать условия для сохранения культуры этнических групп, но жизнь предъявляет свои требования. Поэтому, думаю, перед национальными школами открываются новые перспективы. Что же касается традиций бытового полиязычия, то наша ситуация хороша тем, что в Казахстане по-прежнему много интернациональных семей. Было бы правильно, если б родители оставались носителями родного языка и каждый со своей стороны давал ребенку эти знания.
– Предваряя внедрение трехъязычия, стоило бы, наверное, оценить результаты освоения программы двуязычия за 25 лет независимости Казахстана. Почему государственный язык пока еще с трудом продвигается в среде нетитульных национальностей?
Э. С.
– Я скажу, что процесс идет, и вполне успешно. Он начался в то время, когда в безусловном приоритете находился русский язык, когда часть казахов владела и русским, и казахским, а другая знала только русский. Сейчас осталось очень мало тех, кто не говорит на родном языке. То есть языковой сдвиг в сторону русского преодолен и повернут в противоположном направлении. Есть и еще один важный фактор – демографический, который включает в себя возрастные показатели. Так вот, если посмотреть на демографический портрет казахов, то средний возраст этой национальной группы в Казахстане 26 лет, а русских, к сожалению, 40. Все потому, что в казахских семьях растет рождаемость, а в русскоязычных школах сталкиваются с проблемой, что здесь учатся всего 13–14 процентов этнических русских. Это неприятные, но реально существующие обстоятельства, которые способствуют укреплению позиции государственного языка.
У. Б.:
– 25 лет, конечно, срок, но все-таки недостаточный, чтобы казахский смог получить статус языка межэтнического общения. Казахстан был присоединен к России более двух веков, и это период мощной культурной гомогенизация и русификации. Поэтому с другой стороны – что такое 25 лет против 200? Но перемены в этой сфере явные. В Университете дружбы народов обучается около 28 тысяч студентов, и среди иностранцев вторые по численности после китайцев – казахи. Я вижу это новое поколение, которое очень отличается от нашего. Их не коснулась лингвистическая и культурологическая трансформация, доставшаяся нам. Вот какая я Бахтикиреева? Это имя моего деда, которое, по традиции, всуе нельзя упоминать. Но мы попали в жернова транскультурации. Молодые уже не носят таких фамилий и отчеств. И это о многом говорит. Если языковые идеология и политика в вашей стране будет развиваться в том же направлении, а языковое строительство останется планомерным, думаю, не потребуется и 200 лет, чтобы вернуть казахский язык на его законное место.

Людмила МАКАРЕНКО