Союз, который развалил Союз

Летом 1991 года самые значительные политические события в СССР разыгрывались вокруг нового Союзного договора. 20 июля 1991 года его проект обсудил с участием руководителей областей, профсоюзных и комсомольских организаций, депутатов Верховного Совета
и членов правительства республики расширенный IV Пленум ЦК Компартии Казахстана. Доклад на нем сделал Нурсултан Назарбаев, подчеркнувший необходимость взвешенного и ответственного подхода к дальнейшей судьбе Союза


Этот призыв был не случайным – обстановка в КПСС и обществе к тому времени накалялась с каждым днем. Требования отставки Президента СССР и Генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Горбачева, смены союзного правительства, а также выход из компартии приобретали массовый характер. Порывали с ней уже десятки тысяч ее вчерашних членов, в том числе люди, известные на всю страну и за рубежом.
Демарш вчерашних соратников
Громкий политический демарш совершили недавние ближайшие соратники Горбачева – бывшие министр иностранных дел Союза Эдуард Шеварднадзе и секретарь ЦК КПСС Александр Яковлев, вице-президент и глава правительства РСФСР Александр Руцкой и Иван Силаев, мэры Москвы и Ленинграда Гавриил Попов и Анатолий Собчак, известные экономисты Николай Петраков и Станислав Шаталин, а также авторитетный в деловых кругах председатель Научно-промышленного союза (впоследствии Российского союза промышленников и предпринимателей) Аркадий Вольский. Они объявили в июле о создании Движения демократических реформ (ДДР), фактически выразив недоверие не только руководству партии, но и всему институту КПСС. Вскоре Шеварднадзе демонстративно вышел из партии, а Яковлев был исключен из нее.
Накануне Пленума ЦК Компартии Казахстана, 19 июля, в «Московской правде» было опубликовано обращение секретарей горкомов КПСС городов-героев Союза. Они настаивали на скорейшем созыве вне­очередного съезда КПСС для отчета Горбачева (читай – его смещения) и выработки новой программы партии.

b4df409afa9a998bd1ee8391733


А непосредственно в день пленума в Алма-Ате, 20 июля, новоиспеченный (12 июня 1991 года) Президент России Борис Ельцин издал Указ «О прекращении деятельности организационных структур политических партий и массовых общественных движений в государственных органах, учреждениях и организациях РСФСР», направленный прежде всего против КПСС и на расчистку поля деятельности для новых политических сил.
В итоге июль 1991 года стал месяцем беспрецедентных мятежных пленумов и собраний как демократов, так и коммунистов. По свидетельству первого министра печати суверенной России, выходца из Казахстана, журналиста Михаила Полторанина, комиссия по рассекречиванию документов КПСС, которую он возглавлял, обнаружила впоследствии в архивах более 10 тысяч гневных телеграмм с выражением недоверия Политбюро ЦК партии и лично Горбачеву, призывами к суду над ним и требованиями немедленного внеочередного съезда КПСС.
Он стал бы последним для Горбачева и его команды. Перспективы перед ними маячили самые мрачные. В том числе для Горбачева – отставка не только с должности генсека партии, но и с поста президента страны. Ведь ради нее радикальная часть и коммунистов, и демократов в Верховных Советах СССР и РСФСР требовала тоже созвать в июле внеочередной Съезд народных депутатов Союза. И просто отставкой Горбачев вряд ли отделался бы.
Не хватало светового дня
В политическом смысле последняя декада июля 1991 года оказалась настолько насыщенной событиями, что их участникам подчас не хватало светового дня. Нурсултан Назарбаев через двое суток после пленума в Алма-Ате был уже в Москве. По его воспоминаниям в книге «Казахстанский путь», ночь с 22 на 23 июля он провел в напряженных переговорах с Горбачевым и также прибывшими в Белокаменную главами республик о Союзном договоре. «Ровно через неделю я вновь встретился с Горбачевым и Ельциным, пытаясь примирить конфликтующие стороны и придать окончательную форму предлагаемому Союзному договору», – отмечает Нурсултан Назарбаев.

август 1 2


Не без его участия Горбачев убедил лидеров республик в необходимости как можно быстрее подписать Союзный договор, а Политбюро ЦК КПСС – наоборот, отстрочить съезд партии и ограничиться в июле только Пленумом ЦК. В обоих случаях главе партии и государства пришлось приложить максимум усилий.
После бессонной ночи Горбачев столкнулся с возражениями лидеров ряда союзных республик и автономий России на самом представительном обсуждении проекта Союзного договора 23 июля в подмосковном Ново-Огареве. Во вступительном слове Горбачев максимально драматизировал ситуацию, хотя этого особо и не требовалось – все присутствующие прекрасно понимали критичность положения Союза. «Я не знаю, товарищи, до вас доходит или нет, но я уже чувствую опасные тенденции, – волновался Президент СССР. – Нам нужно быстрее завершить с договором. Как можно быстрее!»
Согласно записям Юрия Батурина, одного из помощников Горбачева, в ответ первым взял слово глава Узбекистана Ислам Каримов. «Мы в этом самом зале 17 июня договорились и приняли за основу документ, который был за вашей подписью разослан в республики, – голос Каримова выражал неподдельное возмущение. – А что сейчас происходит? Откуда появился документ, который нам прислали для сегодняшнего обсуждения?»
«Как откуда? − удивился Горбачев. – Вы же помните − мне лично поручили, как всегда, учесть замечания и послать вам…»
«Если так, Михаил Сергеевич, извините, я должен прямо вам сказать, – не успокаивался Каримов. – Мы здесь в прошлый раз битый час по каждой строчке сделали документ, который сблизил нас. А сейчас появился новый… Я не хочу углубляться в конкретные пункты, но вот убедитесь, у меня здесь красными чернилами отмечено то, чего нет в замечаниях республик (замечаний − десятки, в проект было включено их некое краткое обобщение. – Прим. ред.). И поэтому я предлагаю этот текст отложить, а взять вариант 17 числа».
С аналогичными претензиями выступили глава Татарстана Минтемир Шаймиев и руководители ряда других автономий России. Неизвестно, чем бы закончилась эта нервная дискуссия (она шла 12 часов!), не вмешайся Нурсултан Назарбаев. Он предложил, если уж достигнуто принципиальное согласие заключать договор, не зацикливаться на разногласиях, а подписывать его поэтапно, по мере достижения компромиссов.
Горбачев ухватился за эту мысль, которая позволила ему ранним утром 24 июля объявить журналистам, что работа над Союзным договором завершена. В сравнении с предшествующими вариантами он действительно был по отношению к республикам более либеральным и расширял их права, что свидетельствовало о настойчивом отстаивании ими своих интересов.
В частности, как и предлагал Назарбаев, руководители республиканских правительств могли участвовать в работе союзного кабмина с правом решающего голоса, а предприятия военно-промышленного комплекса переходили под совместное управление Союза и его субъектов.
А еще через день, 25 июля, упирая на рискованность вызова в острой политической ситуации партактива страны с мест на неопределенное число дней в Москву, Горбачев смог добиться от Пленума ЦК КПСС отсрочки съезда партии до ноября-декабря 1991 года. Тогда, мол, уже будет подписан Союзный договор и положение в стране «устаканится».

август 1 6


Театр одного актёра
Не особо заботился Михаил Сергеевич о коллегиальности и демократичности продвижения Союзного договора в более узком кругу, о чем свидетельствует, в частности, известный историк и общественный деятель Рой Медведев.
«Лично я принимал участие в обсуждении проекта новой программы КПСС, но не в работе над документами из Ново-Огарева, – пишет Медведев в монографии «Советский Союз. Последние годы жизни. Конец советской империи». – Тем не менее 26 июля 1991 года один из помощников Горбачева пригласил меня в кремлевский кабинет президента и генсека.
Сюда же был приглашен и Борис Олейник, известный украинский поэт и общественный деятель, член ЦК КПСС и один из заместителей председателя Совета национальностей Верховного Совета СССР (Наибольшие опасения у Горбачева вызывала позиция Украины, проявлявшей особенную неспешность в рассмотрении проекта договора. – Прим. ред.). «Я пригласил вас сюда, – сказал Михаил Горбачев, – чтобы посоветоваться насчет процедуры подписания Союзного договора. Есть три возможных варианта...» И далее Горбачев в течение примерно 30 минут разбирал вслух эти три варианта. Я мысленно обдумывал свой совет, вспоминая о том, как шло в 1922 году подписание самого первого Союзного договора на съезде Советов.
Но мой совет не понадобился. В конце своего монолога Горбачев вдруг сказал: «Пожалуй, второй вариант является самым подходящим. Большое спасибо». И протянул нам руку для прощания. Я был в недоумении, но Борис Олейник, который встречался с Горбачевым много раз, сделал какой-то особый жест, показывая: все как обычно. Ни я, ни Олейник не произнесли в кабинете Горбачева ни одного слова».
Между тем выработанные 23 июля в Ново-Огареве текст и процедура заключения договора содержали немало нестыковок. Нерешенным оставался один из важнейших пунктов – вопрос о налогах. Проблемы вызвал тот факт, что формирование бюджета союзного государства зависело в первую очередь от решений республик, а это не способствовало эффективности общесоюзной системы налогообложения.
По предложению Ельцина союзный бюджет должен был наполняться за счет согласованных с республиками фиксированных отчислений из их бюджетов. Однако не уточнялся механизм, кто будет взимать налоги – союзные или республиканские органы.
Открытым оставался также вопрос о самостоятельной внешней политике суверенных республик, например об их возможности вступления в ООН или открытия собственных посольств. Кроме того, не было понятно, переходили ли в полную собственность республик природные ресурсы. В то же время текст содержал много нечетких формулировок целого ряда принципиальных положений, способных вызвать двусмысленности и конфликты.
По признанию самого Нурсултана Назарбаева, обещал быть сложным и предложенный им многоступенчатый процесс подписания документа, но… другого выхода не было. Главным представлялось, как подчеркивает Президент Казахстана в своих воспоминаниях, сдвинуть ситуацию с мертвой точки.
Тень чрезвычайщины
Вопреки результатам мартовского 1991 года общесоюзного референдума, более трех четвертей участников которого высказались за сохранение государства на основе нового Союзного договора, у него обнаруживалось все больше противников. Причем опять же как в стане коммунистов, так и среди демократов.
Лидер последних лет Борис Ельцин после 23 июля занял к документу и даже к самому Михаилу Горбачеву вроде бы лояльную позицию. Но был нещадно критикуем за это сподвижниками в лице Юрия Афанасьева, Елены Боннер, Галины Старовойтовой и других лидеров оппозиции коммунистическому режиму. А его апологеты, включая видных военачальников и деятелей культуры, яростно выступали за волевое разрешение кризиса во власти и экономике вплоть до введения в стране чрезвычайного положения.

август 1 4


Его возможность, как и механизм введения, была подробно расписана в Законе «О правовом режиме чрезвычайного положения», принятом Верховным Советом СССР в 1990 году. Согласно ему ЧП на территории всего Союза или его субъекта могло быть введено только Верховным Советом или Президентом, но обязательно по просьбе или при согласии Президиума Верховного Совета Союза либо высшего органа власти соответствующей республики.
По свидетельству многих участников тех событий, возможности введения чрезвычайного положения в Москве или во всем Союзе рассматривались в Кремле и на Старой площади (там находился ЦК КПСС) еще в марте 1991 года накануне III Съезда народных депутатов РСФСР. Но тогда эту меру отверг сам Михаил Горбачев, хотя он и до, и после неоднократно говорил о необходимости «чрезвычайных мер». В частности, 3 августа 1991 года на заседании кабинета министров СССР он заявил, что в стране действительно складывается «чрезвычайная ситуация» и, возможно, потребуются «чрезвычайные меры».
Вероятность и пагубность
Об их вероятности и пагубности летом 1991 года Горбачева и Ельцина предупреждали неоднократно.
«В разгар политического кризиса в Советском Союзе в июне 1991 года мэр Москвы Гавриил Попов нанес незапланированный визит в посольство Соединенных Штатов, – сообщает в книге «КГБ – ЦРУ. Секретные пружины перестройки» проработавший 33 года в органах госбезопасности генерал-майор Вячеслав Широнин. – После нескольких минут тривиальной беседы, предназначенной для подслушивающей аппаратуры КГБ, Попов взял лист бумаги и написал: «Мне нужно срочно передать послание Борису Николаевичу Ельцину. Возможен переворот. Ему следует немедленно вернуться в Москву». (Ельцин в качестве Президента России в тот момент находился с первым визитом в США. – Прим. ред.) Продолжая беседу как ни в чем не бывало, американский посол Джек Мэтлок взял ручку и вывел одно слово: «Кто?» В ответ Попов написал имена трех лиц: премьер-министра Валентина Павлова, председателя КГБ Владимира Крючкова и министра обороны Дмитрия Язова. «Я немедленно сообщу в Вашингтон», – написал в ответ Мэтлок».
Он отправил, как и обещал, депешу американскому руководству, о чем бывший многолетний советский посол в США и советник Президента СССР Анатолий Добрынин в своих мемуарах рассказывает так: «20 июня 1991 года американский посол Мэтлок прислал в Вашингтон сверхсрочную телеграмму о том, что его только что посетил мэр Москвы Попов и написал на бумаге (он не хотел говорить вслух, опасаясь подслушивания), что в столице готовится путч против Горбачева (он назвал имена заговорщиков – Павлова, Крючкова, Язова и Лукьянова) и что положение серьезное. Попов просил срочно сообщить об этом Ельцину, находившемуся в то время с визитом в США. Президент Буш тут же поручил Мэтлоку встретиться лично с Горбачевым и передать эту важную информацию, не называя фамилий заговорщиков. Однако Горбачев, как телеграфировал затем посол США в Белый дом, отнесся к этому сообщению весьма спокойно: он был уверен, что «никто не сможет сбросить его».
«Началась какая-то странная круговерть, – вспоминает в «Дневнике помощника Президента СССР» Анатолий Черняев. – Страхи продолжались. Ночью стал названивать Горбачеву Буш. Из приемной меня спрашивают: что делать? Я: «Соединяйте». Но Михаил Сергеевич гулял перед сном с супругой Раисой Максимовной (было около полуночи). Вернувшись, он велел связаться с Белым домом. Теперь уже Буш был «занят» и, видно, отчаявшись соединиться с другой «сверхдержавой» на информационном уровне конца ХХ века, послал депешу. Она пришла рано утром. Михаил Сергеевич прочитал, но реакции не последовало...»
Вели себя как несмышлёныши
Согласно многим источникам и воспоминаниям самого Нурсултана Назарбаева он глубоко переживал противостояние Михаила Горбачева и Бориса Ельцина, союзного центра и России и плохо верил в затишье в их отношениях, вроде бы наступившее после 23 июля.
Характеристики Назарбаева того разлада проникнуты предчувствиями распада великой державы. «Вызывает горечь конфликт между Горбачевым и Ельциным, – признавался в одном из своих интервью летом 1991 года Президент Казахстана. – В отдельности они обладают потенциалами, которые могли бы хорошо дополнять друг друга, это так нужно стране! Скажу откровенно, в последнее время я пытался активнейшим образом вмешиваться, чтобы сблизить их позиции. Вы знаете, что и с Ельциным у меня есть взаимопонимание, и с Горбачевым. Были долгие разговоры, беседы, в какие-то моменты мне казалось: вот-вот будет достигнут компромисс. И просто непонятно, как после таких встреч, когда вроде договорились, согласовали позиции, выходят – и каждый начинает гнуть свою линию, забывая о данном слове. Сказать, что Горбачевым и Ельциным руководят только амбиции, язык не поворачивается, потому что эти люди наделены таким доверием народа. Объяснить такую непримиримость чем-то иным трудно. Жаль, очень жаль, что главная линия сегодняшней конфронтации пролегает именно здесь...»
В другом интервью Нурсултан Назарбаев констатирует: «Теперь очевидно, что кризис, в котором мы оказались, – результат совершенно неоправданных и непредсказуемых ошибок, допущенных правительством, особенно в прошлом году (1990-м. – Прим. ред.). Но ведь и в других странах настоящие реформы начинались после того, как экономика входила в штопор кризиса и возникала необходимость из него выбираться. Так было в Турции, Южной Корее, в ФРГ после войны, в Японии, Сингапуре. Хотя, конечно, у нас все гораздо сложнее. Больше 70 лет в условиях мобилизационной экономики – это срок. Говорят, во всех бедах виновата перестройка. Да ничего подобного, мы шли к этому! В восьмидесятом году было ясно: все, что лежало на поверхности, мы забрали, вычерпали, продавали недра, нефть, покупали хлеб и одежду – действовали в экономике как несмышленыши. Политические процессы, начавшиеся в 1985-м, ускорили это вхождение в кризис. Мы оказались в тупике. Я убежден, в нашей стране есть светлые головы, есть экономисты и политики, которые могут предложить выход из кризиса. Но, к сожалению, у центральной власти нет спроса на этих людей. Просто поражаюсь этому. Я сам вхожу в так называемый высший эшелон. И наедине с первыми руководителями, и на совещаниях приходится замечать недоверие к новым идеям. Да, чтобы из кризиса выходить, нужен порядок. Не «твердая рука» – обыкновенный порядок. В наведении порядка только два пути: или правительство народного доверия, или жесткая дисциплина сверху, особенно в экономике. Никто иначе антикризисную программу не осуществлял. Страна, увы, не имеет сейчас ни того, ни другого».
В интервью 1991 года итальянской газете «Стампа» Назарбаев так характеризовал администрацию Горбачева: «Никто там не хочет заниматься экономикой. Все хотят заниматься политикой... Из-за слабости Горбачева не работают законы... В Южной Осетии и Карабахе льется кровь... Чего стоит государство, которое не в состоянии защитить собственное население?»
Через 23 года, в октябре 2014-го, на форуме фонда национального благосостояния «Самрук-Казына» Президент Казахстана прибавил характерную деталь к своим разногласиям с Горбачевым: «Я был одним из критиков реформ Горбачева, который считал, что можно исправить социализм и двигаться дальше. У него было выражение «социализм с человеческим лицом». Никто не понимал, что это такое... Я в свое время, когда горбачевская перестройка начала буксовать и показывала, что никуда не приведет, тоже метался, искал. И я был близок с ним, и мне приходилось давать советы, долго говорить. Я говорю: «В конце концов, Михаил Сергеевич, если у вас нет никакой программы, стратегии, давайте обратим внимание на Китай» (...) Можно было принять постановление ЦК КПСС и приказать партии проводить рыночные реформы. Она бы и проводила, таков был порядок, а потом бы разобрались, что к чему. Нет, Горбачев говорил: «Что такое Китай для нас, мы – Советский Союз, разве можно нам равняться с Китаем? Это что-то не то».
Его отговаривали,
но он отмахнулся
2 августа 1991 года Михаил Горбачев выступил по телевидению с обращением к народу, текст которого через пару дней напечатала газета «Правда». Глава СССР объявлял, что Союзный договор «открыт к подписанию» и первыми его подпишут 19–20 августа делегации России, Казахстана и Узбекистана. Остальные могут определиться позднее. Горбачев уверял, что идущая в стране «война законов» будет закончена, союзная государственность, в которой воплощены воля и труд народов страны, защищена, Советский Союз сохранится как великая мировая держава.
Выступление Горбачева перед страной оставляло множество вопросов и сомнений, но уже на следующий день было объявлено, что Президент СССР отбывает в отпуск и вернется в Москву лишь 19 августа 1991 года. На отдыхе в то время находились и многие депутаты Верховных Советов СССР и РСФСР, члены ЦК КПСС, союзные министры.
Некоторые из помощников Горбачева пытались отговорить его от отпуска и прозрачно намекали на возможность выступления против него высших руководителей страны. Но он отмахнулся: «У них не хватит смелости пойти против Президента, я сам выдвинул этих людей и хорошо их знаю». Неужели Горбачева убаюкали заверения ближайшего окружения, что «не волнуйтесь, все под контролем», и некоторые выступления прессы?
В частности, политический обозреватель газеты «Российские вести» Владимир Разуваев в начале августа 1991-го писал: «Похоже, что Президент упорно не соглашается с отведенной ему вроде бы историей ролью трагической фигуры. Человек, блистательно разбудивший у масс надежды на будущее, а затем блистательно их не оправдавший, никому не собирается уступать власть. После соглашений с республиками он расширил политическую базу своей власти. Новых претендентов на пост главы государства не видно. Во всяком случае, после соглашения с Ельциным, обещавшим поддержать Горбачева во время будущей президентской кампании, советский лидер гарантирован от соперничества единственного политика, который мог бросить ему эффектный вызов. Даже в партии, где растет консервативная оппозиция Горбачеву, его позиции сильны как никогда. Ни один из возможных соперников не может бросить ему перчатку, потому что смена лидера приведет КПСС к ускорению уже начавшейся катастрофы. С точки зрения законов западной демократической политики совершенно противоестественно, чтобы столь непопулярный лидер не только оставался у власти, но и имел все шансы на продолжение своей карьеры на высших постах в государстве. Однако в нашей стране функционирует не имеющая аналогов политическая система, о которой политологам и социологам будущего предстоит написать немало томов, если они вообще смогут разобраться в ее запутанных чертах. Одна из сильнейших сторон Горбачева как государственного деятеля заключается в его хорошей информированности. Вряд ли кто-нибудь лучше него знает, что можно и что нельзя в этой стране. И вряд ли кто-нибудь имеет лучшие возможности для того, чтобы проверить эти знания. И если информация – это власть, то Президент и Генеральный секретарь поистине неограничен во власти».
Ровно 25 лет назад, 4 августа 1991 года, Михаил Горбачев с семьей вылетел на отдых в Крым, где его ждала государственная дача на мысе Форос. До событий, вошедших в историю попыткой государственного переворота и круто изменивших судьбу Горбачева, СССР и всего советского народа, а также международную обстановку, оставалось две недели.


Андрей ЖДАНОВ