Аскар Есдаулет: «Мои работы отражают то, насколько я свободен»

7 001

В свое время имя Аскара Есдаулета было на слуху, затем наступила долгая пауза. Выяснить причину добровольного затворничества художника помог визит в его мастерскую. Такого обилия живописных и скульптурных работ, заполнивших все четыре уровня его просторного загородного дома, мне еще видеть не доводилось.

– Аскар, вы одинаково ярко проявляете себя в живописи и скульптуре. Кого в вас больше – скульптора или живописца?
– От скульптуры больше кайфуешь, отдыхаешь, это такая интересная вещь, чисто мужская работа. Мне самому странно: по профессии я скульптор и не причислял себя к живописцам, даже сейчас с трудом считаю себя таковым, а занимаюсь живописью – тем, что мне тяжело дается (смеется). Как это получилось? Закончив скульптурное отделение института, вышел оттуда живописцем поневоле, из-за нищеты. В 80-х, когда учился в институте, мы, студенты, постоянно соревновались между собой. На 4-м курсе мой друг Эдуард Казарян уже построил мастерскую с печью, на 5-м курсе начал отливать. И я понял: мне за ним не угнаться, ничего такого я себе позволить не мог, родители у меня бедные, а в скульптуре, чтобы расти, надо постоянно в материале работать, и каким бы хорошим скульптором ты ни был в пластилине, если не сделаешь это в материале, ты никто.
Вот и пришлось заняться живописью, чтобы дать выход творческой энергии. Я писал картины, свободно экспериментировал с фоном: синий, коричневый, зеленый, наконец остановился на черном, а все думали: Аскар открыл что-то новое! На самом деле, я не был испорчен как живописец. Живопись на скульптурном отделении в институте преподавали поверхностно, и мне легко рисовать (смеется). Лет пятнадцать после института не дотрагивался до скульптуры, вернулся к ней только в 2002 году, когда мастерскую построил, жильем обзавелся. За это время на Западе по двум контрактам довольно успешно занимался живописью. В общем, я не жалею, интересно было, работал вместе с известными художниками. Но двенадцатилетний отрыв от скульптуры сказался на моей чувствительности – она пропала за эти годы, а эту тонкость, чувствительность нельзя терять, она сообщает скульптуре какое-то волшебство. Конечно, суть скульптуры не исчезла: теряешь одно, появляется другое – архитектонику, формы по-другому видишь, но жалею, что чувствительность ушла. Я чувствовал лепку, руки сами лепили, кайфовали, а сейчас уже так не кайфую, хладнокровно, смело стал форму обобщать – рубленные формы пошли.
– Живопись обогатила вас как скульптора?
– О нет, это совершенно разные вещи, они не соприкасаются. В скульптурных образах нет ничего от живописи. Когда скульптор лепит, у него во рту слюна выделяется как от аппетита, а в живописи язык не работает. Впрочем, это от темперамента, чувствительности человека зависит, я очень чувственно лепил. В студенческие годы у меня было виртуальное зрение, я мог лепить скульптуру виртуально, она менялась во мне, композиция внутри крутилась, сделанная до мельчайших подробностей, я просто выдавал ее как есть. В живописи у меня есть это виртуальное видение, но не могу представить себе работу в пространстве целиком, какой она будет, лишь процентов 20–30, а цвет и остальное по ходу приходят.
– Кто вас учил ваять, писать? Кто стоял у его истоков?
– Три года, с 1983 по 1985, я учился композиции в художественном кружке Виталия Симакова в Чимкенте. Через его руки прошли такие известные художники современного искусства, как Молдагул Нарымбетов и Саид Атабеков. Он и мне, как учитель, мозги и глаза поменял: учил смотреть, рисовать, форму освобождать. Когда в 1986 году приехал в Алма-Ату учиться, взгляд у меня изменился настолько, что мир совсем по-другому воспринимал. Однако я никогда не следовал за Симаковым или кем-то еще. Считаю, у каждого свой мир, и не стоит в этот мир влюбляться. Я влюбляюсь в тех, кто умеет работать. Моему другу, Бахадыру Джалалу из Узбекистана, с которым вместе в Бельгии работал, 82 года, а он в 7 утра приходит в мастерскую и в 7 вечера уходит, несколько выставок сделал. Вот он мой кумир, хотел бы я в 80 лет так плодотворно работать!
– Какими судьбами занесло в Европу?
– В 1991 году во Франции одна за другой прошли групповые выставки казахстанских художников: Казарян, Есенбаев, Бапишев, Тулекбаев и я. Мои картины имели успех – 28 купленных произведений, и с 1992 года я уже работал по контракту в Бельгии. В Европе интересно, когда ты нужен, условия хорошие – галерея оплачивала мои расходы, поездки в Париж. Но все равно это чужая страна, корни мои в Казахстане, энергию беру отсюда, поэтому был там наездами – туда и обратно по полгода. Одно хорошо, в Европе ты будто на острие – конкуренция делает человека подтянутым, и я быстро писал, за неделю всю выставку мог сделать. Европа разнообразна, там, как в супермаркете, всего много. Мне больше нравилось классическое искусство, ходил по музеям и смотрел; современное искусство я не воспринимаю, хотя сам им занимаюсь. Сейчас искусства как такового в прежнем понимании нет, на импрессионизме основательные работы закончились, далее пошли одни эксперименты. У меня вся жизнь эксперимент, я постоянно пишу: один метод, другой, третий… и каждый для меня – эксперимент, и такое ощущение, что у других тоже одни эксперименты. Современное искусство хорошо тем, что каждый может свое лицо найти, если работает свободно.
– То есть Европа помогла вам найти свое лицо?
– В какой-то технике нашел, но ухватиться за что-то одно для меня смерти подобно. Мои работы отражают то, насколько я свободен. В живописи работаю в дадаизме и реализме, много возможностей нашел в абстракции: пишу кубистические и брызгающие абстракции, делаю скульптурные абстракции. В скульптуре хочешь не хочешь, от балбала отходишь, это чисто казахское искусство, другой скульптуры у нас не было. Можно, как другие скульпторы, в европейском стиле работать, но связь с землей теряешь. Когда современная скульптура легко делается, она пуста, беспочвенна, поэтому я ищу казахское, архаику пытаюсь поймать. Может быть, архаика и не дает расцвести, но она более звучная. Если бы у меня были предшественники, я бы в своем поиске их наработки использовал как ступеньки. Трудно было, я четыре года потратил на 55 работ в чугуне – пусть архаично, не в бронзе, не блестят – но это наше, казахское. Внутренне чувствую, что достиг чистоты, но не я, другие должны говорить это. Я просто работаю, ищу чистоту стиля, сделанность, понятность – вот к чему иду. Вообще, во многих случаях художник сам от себя не зависит: иногда думаешь, что гениальную работу сделал, а люди не понимают или о чем-то, что сделал левой рукой, говорят: гениально! Даже художники порой не понимают мои скульптурные работы, а что говорить о покупателях. Я не могу определить, какой там стиль, пытаюсь, чтобы каждый стиль был чист, всю жизнь вычищаюсь, так и живу (смеется). В моих экспериментах отражается то, что я пропустил через себя, у меня чисто технические задачи – завершить то, что в голове сформировалось. У нас в Казахстане каждый варится сам по себе.
– Может, нужен период, когда каждый сам по себе?
– С одной стороны, это хорошо, но с другой, должна быть некая общая сила, общая струнка страны. Взять австралийских аборигенов – у них свой стиль, или в русском искусстве пытаются сложными цветами русский импрессионизм создать. А мы вообще ничего не пытаемся, у нас каждый работает сам по себе. В этом отношении киргизы как художники сильнее, есть у них что-то общее. Их сила в том, что десять человек в одном направлении движутся, друг у друга подсматривают, дополняют, все это им на пользу идет, у них есть наработки в цвете и пространстве, а в Казахстане общим у нас является то, в чем нет искусства, что назад тянет – батыры, баи. Многие так работают – ерундой занимаются, все это спектакль, а я в актеры не играю. Сюжет должен быть прост, смешно приукрашивать то, чего на самом деле не было и нет.
– Есть ли что-то, без чего не можете обойтись как художник?
– Мне необходимы душевное спокойствие и самодостаточность. Одно время я много медитировал и поднялся до уровня, когда мне больше ничего не надо, пытаюсь расслабиться и отпустить все. Есть такое слово «просветление», но в искусстве нет просветления, в искусстве есть только проблемы, которые сам и создаешь. В молодости хотелось со всеми общаться, быть в гуще событий, а после пятидесяти выстроил себе дом, уединился семь лет назад и работаю: живите как хотите, я буду писать картины. Считаю себя отшельником, не пытаюсь делать выставки, кому надо, пусть приезжает. Иногда приходят друзья, я их принимаю, когда они уходят, продолжаю работать. Семья в городе, у меня двое детей, это придает силы, но человек сам по себе одинок, хоть дома в семье, хоть в миллионной толпе, поэтому живу один, и мне хорошо.

7 002
Дина ДУСПУЛОВА, арт-эксперт