Город полный воспоминаний

Бродить по Алматы зимним вечером – сплошное наслаждение. Все родное, все знакомое. Вот голуби кружат над памятником Амангельды Иманову, уютно им на чугунном малахае героя даже в холода.

9 003

ул. Пушкина уг. ул. Курмангазы


Вот странное дерево на улице Фурманова, верхушка которого – сосна, а ветви – дуб. Поэтому сейчас верхушка по-прежнему зеленеет, а ветки затаились в черной графике.
Но интереснее всего гулять с теми, для кого любимый город полон воспоминаний, чудесных теней… Для моей мамы это времена ВГИКа, во время войны эвакуированного к нам, где мама училась на актерском факультете вместе с подругой Ляйлей Галимжановой.
– Зима 43-го года была люто холодной. Наша учительница танцев и ритмики была в валенках, в шапке из немыслимого зверя, в ободранной шубе. И во всем этом она с большим воодушевлением взлетала в воздух под счет: «И р-раз! И два!», – вспоминает мама. – Потом мы подружились и ходили к ней в гости. Она показывала нам альбом с ее парижскими фотографиями в роскошных нарядах, в драгоценностях…
Надо сказать, что московские преподаватели эвакуированного ВГИКа часто приглашали нас, казахских студентов, в гости. Лауреатам выделили два небольших дома, «лаурятника». Там жили Эйзенштейн, Васильевы и целая плеяда знаменитейших актеров.
Мы с мамой уже дошли до бывшего здания кинотехникума на проспекте Достык. Мама достает платочек, глаза ее увлажнились, и продолжает:
– Началось все весной 42-го года. Тогда весь этот двор был заставлен огромными деревянными ящиками. Одни ящики были уже распакованы, другие нет. Было ощущение неустроенности, беспорядка. И посреди всего этого разгрома неожиданным прелестным исключением стояла молодая женщина в нарядном костюме и держала в руке букет наших алма-атинских тюльпанов! Видно, вазочки у нее еще не было, и она ставила эти тюльпаны в обыкновенную банку с водой. Это была секретарь актерского факультета, и она очень трогательно выглядела с этим букетом. А потом появился Григорий Рошаль. Его вид меня потряс.
– Так ты самого Рошаля видела? – удивилась я.
– Григорий Львович был в брюках галифе и кожаных гетрах, зашнурованных на блестящие крючки. Пиджак был на нем тоже необыкновенный: в черно-серую елочку с множеством карманов, хлястиков, пуговиц. В руках – тросточка, на голове – фетровый бежевый берет. Григорий Львович был немного выше среднего роста, но производил впечатление величественного, грузного человека.
– Когда я поступила на актерский факультет, – продолжала мама, – Рошаль вел у нас мастерство. Каждое утро студенты приходили пешком. Шла война. Транспорта не было никакого. У большинства будущих актрис были единственные платья, которые старательно наглаживали. Некоторые из учительниц были одеты не лучше.

9 002

Григорий Рошаль с артистом Елубаем Умирзаковым

Все мы недоедали и страшно мерзли. Но каждый день были лекции по истории кино. Мы смотрели фильмы с сестрами Гиш, с красавицей Ингрид Бергман. «Гаснет свет», «Дожди идут», «Гибралтар» – я до сих пор помню все по кадрам. Фильмы часто останавливали, и профессор- киновед комментировал актерскую игру, режиссерскую работу.
Запомнились на всю жизнь Богуславский и Берковский. Оба – ученые с мировым именем, но резко не похожие друг на друга. Богуславский вел русскую литературу. Всегда был опрятен и выглажен. Белоснежная рубашка, галстук. Студенты его называли денди. Он читал нам Блока, Ахматову, Гумилева и Мандельштама. Это было большой смелостью. Мы понимали это, ведь многие студенты были детьми репрессированных. И, придя домой после лекций, нередко за полночь – ведь ходили только пешком – за скудным ужином мы перечитывали треугольником сложенные листочки: письма отцов с фронта или из ГУЛАГа.
А вот западную литературу читал Наум Яковлевич Берковский. Большой, грузный, хлюпая башмаками, которые спадали у него с ног и показывались пятки, он открывал дверь со словами: «Брунхильда, увидев Зигфрида…».
Берковский очень много курил. Пальцы на правой руке у него были желто-коричневого цвета, а пиджак был усыпан пеплом.
Но самыми чудесными были, конечно, уроки мастерства. Их вел сам Рошаль или Борис Юльевич Оленин, замечательный актер театра Моссовета. Этот театр был тогда тоже в Алма-Ате. Ассистентами у Рошаля и Оленина были Этель Марголина и Малика Шамова.
Магия начиналась с этюдов, их темой, естественно, часто была война. На сцену выходили совсем юные Аккагаз Мамбетова и Салима Исламова, а изображать им надо было двух старых женщин, сыновья которых ушли на войну.
Один этюд сменял другой, и нам казалось, что самое лучшее на свете – это учиться во ВГИКе. Кинотехникум стал особым волшебным местом, где мы забывали, что завтра нужно идти пешком в окрестные колхозы и собирать на полях оставшиеся после уборки кукурузу, помидоры, картошку. Всю войну это было нашей единственной едой, да и этого не было в достатке. Когда преподаватели приглашали нас, студентов, в гости, мы видели, что им тоже живется нелегко. Многие эвакуированные выехали наспех, что-то привезли, что-то забыли. Но все привезли с собой книги. Море книг.
Когда Рошаль стал снимать фильм «Песни Абая», он тщательно изучал казахские обычаи, фольклор. Было видно, что его увлекла фигура Абая.
«Какой интересный и необычный народ! – восхищался он. – Сколько способных людей, сколько талантов! Ведь я приехал с довольно печальной миссией: просить приютить в Алма-Ате две киностудии – «Мосфильм» и «Ленфильм». Для этого надо было отобрать в этом небольшом городе лучший Дворец культуры, отобрать кинотеатр, отобрать гостиницу, крупнейшую в городе, и один только что выстроенный дом. А Алма-Ата должна была разместить в то время и промышленность, и принять тысячи эвакуированных. Мы предъявили этому маленькому городу огромный и тяжелый счет».
В фильме «Песни Абая» весь курс снимался в массовках. Мы качались на качелях, пели, смеялись. А потом нам раздали деньги – наш первый гонорар.
Очень хорошо помню режиссера Ефима Арона. Он пришел в длинном пальто на вате и забрал весь наш курс сниматься в фильме «Белая роза». Я там играю подружку невесты, жених которой уходит на фронт.
– Мама! – говорю я. – Все это очень интересно, но мы уже столько времени стоим возле этого здания, давай пойдем дальше гулять.
Но просто гулять с моей мамой не получается. В парке имени 28 гвардейцев-панфиловцев мама останавливается возле Вознесенского собора и говорит:
– В комнате на самом верху, где кончались ступеньки, сидел Домбровский. Возле него стоял древний глиняный кувшин, полный семечек…
– Мама! – пугаюсь я. – Какие семечки? Какой Домбровский? Это же православная церковь!
– Много лет был в этом здании Исторический музей. Его директором была жена ученого Михаила Петровича Баталова, высланного из Петербурга. Я дружила с их дочкой. Нам было по 10 лет, и мы бегали по музею целыми днями. Там висел портрет твоего дедушки Баймена Алманова, а Домбровский был сотрудником музея. Еще в самом музее жили Ходжиковы. Это потом один из них стал знаменитым художником, а другой – режиссером.
А тогда они были загорелыми мальчуганами, и возле их двери, уже прямо в парке, всегда стоял накрытый к чаю стол, и можно было подойти, съесть баурсак и попить чаю.
– Интересная была у вас жизнь, – говорю я и стараюсь утянуть маму домой, чтобы она не слишком устала.

9 001

Район кинотехникума


Но мама настоятельно просит сводить ее к театру имени Лермонтова.
– Во время войны здесь разместили Театр Моссовета с Завадским во главе. Какие были спектакли! Какие актеры! Названов и Викланд в «Трактирщице» Гольдони! Сколько темперамента, как будто они оба на самом деле были итальянцами! Какая стремительная грациозность поз!
Честно говоря, я много видела постановок и экранизаций «Трактирщицы», включая итальянцев, испанцев, американцев, – ни одна из них даже в подметки не годится кинопостановке этой пьесы с Названовым и Викланд в главных ролях!
Потом мама захотела вернуться на улицу Куляш Байсеитовой, и я не в первый раз выслушала длинный и прочувствованный монолог про дядю Габита. Так мама называла писателя Габита Мусрепова.
– Эти двухэтажные дома когда-то считались элитными. В них были ванные комнаты. В те годы это была выдающаяся редкость.
Я знаю, что Габит Мусрепов дорог маме не только как писатель, а как почти единственный человек, который поддерживал их семью в самые трудные годы. Маминого отца, нашего дедушку Баймена Алманова, в 1937 году сняли с поста ректора Казахского государственного университета и арестовали.
И дядя Габит не побоялся взять к себе жить маму и воспитывал ее вместе со своими дочками – Розой, Галей и Райхан. И это в то время, когда старые знакомые, которые недавно еще при встрече улыбались и целовались, спешили перейти на другую сторону улицы, завидев дочку врага народа.
Я всегда стараюсь увести маму стороной от мрачного здания КГБ, не хочу, чтобы она вспоминала, как они стояли здесь с бабушкой, чтобы хоть на мгновение увидеть папу Баймена, когда его выведут из машины и поведут в здание… Лучше быстро провести ее ближе к Зеленому базару, где мама обязательно начнет вспоминать какую-то несуществующую сейчас улицу Фонтанную и магазин «Торгсин», где все продавалось только за золото.
– Мама, – перебиваю я ее с укором, – почему ты не стала актрисой? Училась у Рошаля, снималась в «Белой розе»…
– Потому что твой папа стал ухаживать за мной. Ваш отец сильно меня полюбил. Потом родились Аян, Райхан, и ваш отец не хотел, чтобы дочки постоянно ждали маму со съемок.
Зауреш ЕРГАЛИЕВА, кинодраматург