Слово Герольда

28 октября исполнилось бы 83 года «последнему казаху» – переводчику Герольду Бельгеру

20 002

Его друзья – режиссер и драматург Ермек Турсунов и кинопродюсер Канат Торебай при поддержке и личном участии министра культуры и спорта Арыстанбека Мухамедиулы выпустили пятитысячным тиражом четырехтомник покойного литератора «Плетение чепухи».

20 001

Издание этого четырехтомника имеет свою историю. Три года назад, 28 октября 2014 года, на творческом вечере, посвященном 80-летию Герольда Бельгера, его друг, кинорежиссер и сценарист Ермек Турсунов, сделал ему подарок – издал томик его «Избранного». Юбиляр, которому оставалось тогда жить всего три с половиной месяца (Герольда Карловича не стало в феврале 2015 года), полушутя, полувсерьез сказал: «Пообещай мне при всех, что мои дневники «Плетение чепухи» тоже издашь».
– Так я взял на себя аманат – обещание, – говорит Ермек Турсунов.
Дружба переводчика и кинорежиссера – уходит корнями в 80-е годы, когда выпускник журфака Ермек Турсунов работал в коллегии художественного перевода Союза писателей.
– Это сейчас переводят с оригинала на оригинал, – вспоминает Ермек. – А в те годы делали подстрочник с оригинала, который отправляли в Москву, чтобы сделать еще один перевод. Занимаясь подстрочными переводами Магжана Жумабаева и Ахмета Байтурсынова, я зацепился как-то за масти лошадей. Их было множество. Лошадиная масть для казаха – то же самое, что для северных народов снег. Если для нас он просто белый, то у них имеет более 50 оттенков. Когда начал записывать, набралось около 30 характеристик. Перерыл множество академических словарей, к кому-то только из знатоков языка не обращался! И все без толку – перевести так и не смог. Однажды писатель и переводчик Акселеу Сейдимбек, большая умница и интеллектуал, сказал мне: «Чего ты мучаешься! Сходи к Бельгеру!» Я удивился: «Какой такой Бельгер, если казахи, даже вот вы, не можете перевести». Но все же созвонился с неведомым мне немцем. Бельгер назначил встречу, я пришел, и он за семь-восемь минут перевел половину из выписанных мною характеристик лошадиных мастей. А другая половина, сказал он, не переводится вообще.
Познакомившись с Бельгером поближе, я открыл для себя уникального человека, который не просто говорил на трех языках, – он писал на них. Я удивлялся: «Как вы можете так быстро перестраиваться?» А он, объясняя свой метод, говорил, что если назавтра предстоит писать на казахском, он с вечера читает казахских классиков. И – соответственно – русских и немецких. Его и при жизни называли уникальным явлением в казахской культуре и литературе, а сейчас мы все понимаем – это неправда, что незаменимых не бывает. Они есть. Вот кем заменить Бельгера? Никем.
Он настолько хорошо знал психологию и менталитет казахов, что однажды я неосторожно назвал его последним казахом. Это определение прочно прилипло к нему. Прощаясь с ним в феврале 2015-го, люди именно так его и называли. Почему он – «последний казах» и «совесть нации»? Да хотя бы потому, что именно его, немца Бельгера, а не казахских родителей и дедов, коробило, когда дети, выбегая на переменку из находившейся рядом с его домом казахской школы имени Алтынсарина, говорили между собой на русском.
Он никогда ни в какие политические игры не играл, но всегда занимал творческую позицию настоящего литератора. Злопыхатели пытались принизить роль Бельгера в казахской культуре. Он им был неудобен тем, что говорил то, что думал, без оглядки. Но за эту честность его уважали даже сами представители власти. Ни до, ни после него никто не перевел столько живых и мертвых классиков казахской литературы. Только благодаря ему они зазвучали на русском и немецком языках.
…Дожить 80 лет с его болезнями было и тяжело, и очень трудно, но он, по словам супруги Раисы Закировны Хисматуллиной, никогда – ни родителям, ни семье, ни окружающим – не показывал этого, пока «совсем не припрет». Чисто по-казахски – был главой семьи, ответственным за все. Женщину, с которой прожил 60 лет, он завоевывал долго и трудно.
– Среди своих многочисленных друзей он, конечно же, выделялся, – рассказывает она. – Был, во-первых, очень красив, его не портила даже хромота. Во-вторых – умница. На экзаменах преподаватели заслушивались им – он в своих ответах выходил за рамки того, что читалось на лекциях. Впрочем, с третьего курса ему как круглому отличнику разрешили не посещать их. Пропадая в архивах Библиотеки имени Чехова, Герольд искал ответ на «немецкий вопрос», особенно по трудовым лагерям Сибири.
У него было очень много поклонниц, но он почему-то выбрал меня, а я два года упорно не замечала его взглядов. На третьем курсе его друзья подшутили. Однажды я зашла в аудиторию, а там на доске написано:
Если крикнет рать святая:
«Кинь ты Русь, живи в раю!»
Я скажу: «Не надо рая,
Дайте Раечку мою».
Я, воспитанная строгой мамой целомудренная девушка тех лет, восприняла это как невероятную дерзость. Замкнулась и отгородилась от него. У нас, я считала, дороги были разные. Я коренная алматинка, а он жил в общежитии. Его мир не был похож на мой: философия, литература – казахская, русская, немецкая, музыка. Он считал самодеятельный театр баловством, пустой тратой времени, а я играла на студенческой сцене, которой руководил замечательный педагог Михаил Борисович Азовский. Кстати, Лева Прыгунов (Лев Прыгунов, народный артист России) учился курсом ниже меня, мы с ним вместе играли в спектакле «Домик на окраине» Арбузова. По-моему, именно на этот спектакль пришел Герольд вместе со своими друзьями, так же, как и он, отрицающих самодеятельный театр. Я хотя и играла слепую девушку, краем глаза видела, что спектакль захватил их. С того дня Герольд начал усиленно за мной ухаживать, я по привычке какое-то время отвергала их, хотя все другие девочки в нашей группе были влюблены в него, а может быть, в светлую ауру и неизбывную доброту, окружавшую его. … Сегодня я твердо убеждена, что союзы между двумя людьми не зависят от них самих, они заключаются на небесах. Я благодарна Богу за то, что он подарил мне жизнь с этим благороднейшим человеком. Это правда! Он был настоящим сыном своих родителей, заботливым мужем, нежным отцом и дедушкой. Я и при его жизни осознавала, что мне по-женски очень повезло. Мне ведь звонили и до, и после его смерти знавшие его женщины, чтобы сказать: «Вам завидуют тысячи женщин». Но только после смерти Геры поняла, что надо было больше времени проводить с ним, а я все силы отдавала школе. 25 лет была завучем и сейчас в свои 81 продолжаю работать в самодеятельном театре «Гренада», но теперь уже больше потому, чтобы не сгореть от тоски по нему. О чем я жалею? Вот только об этом – потеряла время, которое могла быть с ним. Это моя печаль. Он болел, 18 дней находился в реанимации, и все равно его смерть была такой неожиданной, такой страшной для меня. Мы думали, что доживем вместе до 100 лет. В его дневнике «Тень дней минувших» есть такая фраза: «Я работаю, а где-то там копошится Рая. Это счастье!». К сожалению, это счастье оборвалось…
Были ли у него недостатки? Иногда мог вспылить, это у него от мамы, но с годами это прошло. Мог сказать что-то резкое, обидное, а потом, жалея, поправить. Но главный недостаток – здоровье, его он не берег. Каждый день, из года в год колоссальная переводческая работа, люди его подкарауливали, чтобы он дал оценку их рукописям. Мне кажется, он очень неразумно растрачивал свою жизнь…
Разия ЮСУПОВА