Сумеречная зона художника Гани Баянова

7 001

В любой стране, где мало-мальски ценится искусство, рекордная цена аукционной продажи – всегда сенсация. Только у нас самый дорогой художник Казахстана по-прежнему тихо живет под Алматы в скромном доме, построенном собственными руками. Работа Гани БАЯНОВА, проданная на аукционе за $168 000, не принесла громкой славы живому классику отечественной живописи. Чем не казахский вариант творческой судьбы Ван Гога?

7 002

–Гани Балмуханович, расскажите о вашей картине, которая ушла с молотка за 65 миллионов тенге.
– Эта картина маслом давно уже не моя, с 1996 года «Девочки с белым верблюжонком» в частной коллекции, написал ее в 26 лет. Работа символичная, моя мать умерла молодой, оставив в памяти свой образ как воплощение любви и добра, чудесный идеал жертвенности и чистоты. Я рано понимал, почему девочки парят, почему белый верблюжонок и культовый азиатский полумесяц в степи. Еще до начала работы внутренним зрением видел маму уходящей вдаль прозрачной, невесомой красавицей. О том, что картина продана на аукционе в Астане осенью 2018-го, узнал по телефону от родителей хозяйки работы. Когда они сообщили цену, удивился: самый высокий лот! (Смеется.) Супруга до сих пор не знает, боюсь ее расстраивать, из моей мастерской самая дорогая работа семь лет назад ушла к покупателю за пять тысяч долларов.
– В чем отличие вашего творческого стиля?
– Даже о ранних моих произведениях за их лиричность, ирреальность, недосказанность говорят: «это Баянов», «баяновское». Смолоду нравилась холодная гамма сумеречных цветов. Цветовой гаммой мне важно создать атмосферу, выразить настроение, состояние. Хочется поднять восточные темы с ярко выраженным азиатским менталитетом на уровень не хуже мирового европейского. Мой центральноазиатский менталитет узнаваем по типажу женщины-азиатки, одному и тому же во всех работах. Рос я в окружении сестер в маленьком поселке, и тихий говор женщин, слабый свет лучины в полумраке, семейный круг собравшейся родни – эти сюжеты сами приходят из детства, гораздо сложнее мне дается цветовая задача, колорит. Открытые цвета – не мое, я даже выделяю два типа художников: сумеречный и солнечный, как Сарьян например. Если вначале мои работы были чисто декоративные, то с годами появилось сильное желание усложнять цвет; я продолжал углублять настроение, недосказанность цветом, общий темный колорит стал плотнее. Не люблю эффектные, кричащие, иллюстративные вещи, где все рассказано, не люблю фотографичность, предпочитаю условный язык. Он намного живее, эффектнее натурализма; в картинах Рембрандта, Ван Гога все неказисто, но какая в них сила!
– Какую задачу вы ставите перед собой, делая сложный цвет главным героем своих работ?
– В живописи важна глубина мысли, которую пытаешься передать, и техника, которой это передается. Цвет – удивительная вещь, если его одухотворить, понять суть поставленной задачи. Цвет как ноты в музыке или рифма в поэзии, три грамотно подобранных цвета могут дать богатейший колорит! Сначала я шел интуитивно, видно, развивался вкус и отношение к цвету, я избегал открытых цветов и однажды услышал от студентов: «Вы пишите грязью». Действительно, мне, как Рембрандту, важнее ощущение грязи, в которой мерцает цвет. Я не жду вдохновения, мне не важен успех или скорость. В любой момент, когда состояние души как у суфиев или японских философов, сажусь за мольберт и двигаюсь к цели – никакой суетности, поэтапно. Лишь до начала работы испытываю волнение, нечто вроде внутренней лихорадки, ведь могу сотворить музыкальную вещь, особенно в акварели. В моих работах одним слышится музыка, другим поэзия. Стихи – нечто гораздо более глубокое, чем просто рифма, не могу без волнения читать Мандельштама, Блока. Очень люблю близких по духу Вивальди, Баха; все откладываю и слушаю, у меня большая фонотека классики. Утонченность очень важна для зрительного восприятия внутреннего ритма, состояния, описания. Без глубоких знаний разных искусств художник не может раскрыться полностью. Углубляясь в искусство, он вырабатывает вкус, возникает тяга к хорошей музыке, литературе. В Костанае на встрече с творческой интеллигенцией во время моей выставки я почти четыре часа в полном зале говорил о связи живописи с музыкой и поэзией. Сам я начинал с русской, перешел на западную, затем восточную прозу и поэзию, остановился на японской – это нечто потрясающее, там вкус формировался веками!
– У вас немало работ, посвященных любимым художникам.
– Выделять любимых художников я начал с училища, мне многие нравятся, но есть определенные – они твои, и всё. Поражает мастерство, глубина поставленной задачи, цветовой колорит. Почему именно Джорджоне? Он блистательнее всех: утончен, музыкален, поэтичен. У меня ощущение, что это очень близкий мне человек. Его символичные работы с глубоким подтекстом смотрю с волнением, он тоже не раскрывается целиком. Рембрандт, Вермеер поэтичны, очень сложная композиция и цветовая задача. Веласкес – просто мастер, не скажу виртуоз; очень люблю Гойю. В молодости любил Врубеля, символистов. Люблю китайских и японских художников.
– Кто из наставников оказал на ваше художественное становление наибольшее влияние?
– В пятом классе к нам в школу пришел новый учитель Зайцев Владимир Федорович. Он был из тех, кто приехал в Казахстан осваивать целину в 1954–1960 годах. Его особое отношение я почувствовал cразу, ради меня он даже создал кружок рисования. Зайцев был разносторонне талантливой личностью, его интеллигентность, обилие книг, картин произвели на меня огромное впечатление. Студенческие годы в Алматинском училище имени Гоголя довольно яркие, я сильно повзрослел за четыре года. В училище я не встретил сильного наставника, там была просто штудия, школа, кто только не преподавал: на первом курсе педагог со словом: «Бездарно!» поставил на моих рисунках крест. Этот эмоциональный удар мог на корню погубить меня как художника, но благодаря своему восточному философскому складу я ко всему относился ровно как в печали, так и в радости. У меня была цель, я понимал, что искусство есть нечто совершенно иное. На 3–4 курсах вышел среди студентов в лидеры и порой шел на конфликт с учителем, который заставлял вырисовывать зрачки, пальцы, воротники. Меня же больше интересовала цветовая гамма и пластика фигуры, вместо зрачков я рисовал полоски глаз и плотный цвет натуры. В 1973-м с отличием окончил живописное отделение и полностью отдался живописи. В Казахстане тех лет – с начала 80-х по начало 90-х – царила творческая атмосфера, появились секции графики, скульптуры, живописи, а какие личности были! Молодым я увидел работы Мергенова, Айтбаева, очень нравился Мамаков.
– Вы не балуете алматинцев своими персональными выставками, вас чаще видят в областных, не столичных городах. Там что, публика более просвещенная?
– Там публика иная. Не то чтобы просвещенная, но они с жадностью смотрят работы, они мне ближе. В сентябре замечательно прошла персональная выставка на родине в Костанае, теперь в Семей поеду в Музей имени семьи Невзоровых. Алматы я очень люблю и не против выставки, но избегаю светиться здесь своими камерными работами. Не в моем характере выставляться перед широкой аудиторией, я не трибун, из склонности к камерным вещам мне достаточно одного-двух зрителей. В 2009-м в Музее Кастеева обо мне отзывались вроде как о лучшей выставке года, а в 2015-м по причине ужасного освещения в камерном акварельном зале музея и неправильной навески картин мои «плотные» работы трудно было смотреть, и никто, кроме друга Дулата Алиева, не дал отзыва.
– Все же вы больше известны как художник-акварелист.
– На акварель и графику я полностью перешел лишь последние годы. Сейчас, после выставки в Костанае, у меня сильное желание вновь целиком погрузиться в живопись маслом, по которой истосковался за время двухлетнего перерыва. Акварель втянула, сначала было просто интересно. Углубляясь в акварель через Врубеля, других классиков, я открыл, что она вполне самостоятельна и богата возможностями, до сих пор не до конца мною раскрытыми. А поначалу я писал маслом и не подозревал в себе большого акварелиста. Случай представился в конце 70-х, когда выставил «Купальщиц», работу заметил акварелист Уке Ажиев. После моей первой камерной выставки в 1981 году я обрел в нем руководителя. Одна за другой последовали республиканские, затем всесоюзные акварельные выставки в Москве. Каждые три года я участвовал в них, дважды попал на всесоюзный пленэр. Там, продолжая свой «азиатский» путь, анализировал работы акварелистов со всего Союза.
– Как представитель старой школы казахских мастеров, что вы думаете о современном или актуальном искусстве?
– Как в классической живописи, так и в современном искусстве есть глубокое и поверхностное, настоящее и пустое. Наверное, все это должно существовать, иначе мы не сможем двигаться дальше, искусство не может стоять на месте. Я не против таких вещей, я против слепой погони за модой. Молодые сейчас работают, и среди них есть очень талантливые художники, но многие не понимают, что такое абстракция и современный авангардизм, поверхностно копируют то, что было на Западе. Я не хожу на такие выставки, это другое поколение, другое направление. У меня свой маленький круг, мы более традиционные. Наша группа не такая ярко выраженная, как айтбаевская, и немного разрозненная: Кенжебай Дюсенбаев, сложную живопись которого я очень люблю, кзылординец Шакирбек Саменов, Каирбай Закиров, Арсен Даутбаев, более 20 лет живущий в Казахстане туркмен Шихтурды Орадов. В моих отношениях с немногими близкими друзьями больше глубокой симпатии к личности, с которой интересно, чем открытого выражения чувств.
– Что вас мотивирует на создание картин?
– Свое призвание вижу в том, чтобы отдать людям как можно больше того, что знаю. Подобно просветителю, мне хочется, чтобы мои работы стали ступенью для следующего поколения художников. Я очень требователен к себе, это у меня в генах или из прошлых жизней. Мои произведения должны обогатить именно народ Казахстана, раз уж наделенный талантом я воплотился на этой земле.
Дина ДУСПУЛОВА, арт-эксперт