Великая и простая Бикен Римова

Зная, что умирает, она выходила на сцену, а найдя силы сыграть, побеждала смерть...

Бикен Римова

Зная, что умирает, она выходила на сцену, а найдя силы сыграть, побеждала смерть: зритель и не подозревал, что это последняя роль Бикен Римовой. Он отказывался верить в это, даже слыша ее прощальное: «Дәм-тyзiм таусылдi», которым актриса давала понять, что заканчивает не только свой творческий, но и жизненный путь.

1 января ей исполнилось бы 95 лет. Эта дата весьма относительна. Многим из того поколения, чье детство и юность пришлись на голодные 20-е годы, истинный день и даже год рождения был неизвестен. Поэтому народные артистки, некогда служившие в Казахском государственном академическом театре драмы им. М. Ауэзова (среди них Хадиша Букеева, Шолпан Жандарбекова и Сабира Майканова), тоже «родились» в один день с Бикен Римовой, а, к примеру, датой рождения актрисы Казахского ТЮЗа им. Г. Мусрепова Амины Умурзаковой ее муж, актер этого же театра Камаси Умурзаков, записал 8 марта, а своего – 23 февраля.

Голодная и беспризорная
Родом Бикен Римова из талдыкорганского Прибалхашья. После революции все имущество ее отца-бая было конфисковано, а сам он арестован. Чтобы избежать преследований, семья переехала в Киргизию. Когда же начал строиться Балхашский медеплавильный завод, решено было вернуться на родину. Отца к тому времени освободили. Однако здоровье у него было окончательно подорвано, и через несколько месяцев семья осиротела. От голодной смерти, как вспоминала будущая актриса, ее спасала помойка возле заводской столовой, а до этого ей порой приходилось заниматься попрошайничеством.
И все же мать смогла доучить единственную дочь до седьмого класса. А потом, накопив немного денег, отправила Бикен в Алма-Ату в учетно-кредитный техникум. А та, увидев здесь со сцены Куляш и Канабека Байсеитовых, братьев Абдуллиных, все наставления матери о том, что она должна стать бухгалтером, разом забыла. В театральном училище давно уже шли занятия, но бойкую девочку приняли без экзаменов. На третьем курсе она уже работала в театре, где и встретила драматурга Шахмета Хусаинова. Когда они впервые увидели друг друга, ей было чуть за 20, ему под 40.
В своей книге актриса описывает эту встречу так. Отыграв в очередном спектакле, она направлялась за кулисы, когда столкнулась в узком проходе с неким человеком. Тот перегородил ей дорогу, сказал, что ему нужно обязательно поговорить с ней. Но диковатая стеснительная девушка не стала его слушать. Когда она уходила из театра, он поджидал ее у выхода.
Устоять против Шахмета Хусаинова, который в зрелые годы, по отзывам современников, был писаным красавцем, оказалось трудно. Тем более что он уже был известным драматургом, общавшимся с Ауэзовым, Мукановым, Мусреповым и Тажибаевым. Через несколько недель Хусаинов привел Бикен к себе домой.
Она родила ему троих детей – двух сыновей и дочь. «Надо было больше», – сокрушалась актриса позже. Шахмета Хусаинова она ценила не только как известного писателя и красивого умного мужчину, но и очень доброго, внимательного, чуткого человека. На всех окружающих мужчин, мысленно сравнивая, она уже смотрела через призму мужа. Этот идеал она сохранила до конца жизни.
Она была суровой и требовательной матерью, нежной позволяла себе быть только с внуками. Сын Кобей и дочь Сагатай бе беспрекословно слушались строгую маму. Однажды за вечерним чаепитием Сагатай объявила, что встречается с молодым человеком, коллегой из Госплана, и что она хотела бы познакомить его с родителями. Отец сразу стал расспрашивать, из какой семьи и какого роду-племени избранник его единственной дочери. Сагатай расхваливала парня: не пьет, не курит, в карты не играет… До этого молчавшая мать вдруг возмутилась: «Ты что, хочешь привести в дом тряпку? Что это за жигит, у которого нет ни одного порока?» Как потом выяснилось, Мурат Оспанов всеми этими пороками в пределах допустимого обладал, но Бикен-апай полюбила его, как родного сына, конечно, не за это, а за его порядочность.
Кстати, сама Римова начала курить с 13 лет. Это было веяние 30-х годов, когда в голодающем Казахстане было полно беспризорников. Будучи же подростком, она, подражая старшим братьям – детям отца от других его жен, выколола на предплечье чуть выше кисти буквы РБС, что означало Римова Бикен Сердалиновна. Позже она очень стыдилась этой татуировки, гримировала ее и безуспешно пыталась вывести. Курить же бросила в одночасье. Как-то сын Кобей, целуя племянницу, которая росла на руках у бабушки, сделал замечание: «Ма, она же вся табаком пропахла». Мать промолчала, но с этого дня никто больше не видел, чтобы она курила.

Любящая и любимая
Свою семью – мужа и детей – она безмерно любила, и все же театр был у нее на первом месте.
– Поэтому мы все, включая и отца, жили в режиме матери, – вспоминает Кобей Хусаинов. – А это вечные гастроли. Их мог выдержать не каждый мужчина, но поскольку отец сам был творческим человеком, он эти вещи прекрасно понимал.
Это было поздней осенью в конце 50-х. Я учился тогда в седьмом или восьмом классе. Отец, как обычно, разбудил меня утром часов в семь и ушел в другую комнату. Я умылся, оделся и уже пил на кухне чай, когда туда зашел отец. Он сказал, что мама заболела, у нее высокая температура, она всю ночь не спала и что он хочет отнести ей чашку горячего чая. Я зашел в спальню и увидел маму, лежащую под толстым шерстяным одеялом с мокрым белым полотенцем на лбу. Лицо ее было бледным, глаза запали, по щекам стекали капельки пота. Увидев меня, она тихо спросила: «Ты позавтракал? Нашел в кастрюле баурсаки? В школу не опоздаешь?» Я сказал, чтобы она за меня не беспокоилась, поцеловал ее и вышел из спальни.
Обычно она долго не болела, день-два – и снова, как ни в чем не бывало, ходит на работу и занимается своими домашними делами. Может быть, поэтому по дороге в школу я думал только о своих делах – надо было до начала урока переписать решение задачи, которую не успел закончить вчера, договориться с друзьями, куда пойдем вечером. После занятий часа два погонял с ними в школьном дворе мяч, мы поболтали немного и только затем разошлись по домам.
Мама, перевязав голову платком и подпоясавшись старой пуховой шалью, копошилась на кухне. Бабушка, прищурив глаза, перебирала рис для плова и что-то бурчала себе под нос. Когда пришел отец и принес лекарства, она, не дав ему раздеться, сказала, что Бикен собирается вечером пойти на работу, хотя сама еле-еле двигается по дому. Отец потрогал ладонью лоб мамы и предложил ей лечь в постель. Она медленно развязала платок, запила теплой водой две-три таблетки и, искусственно улыбаясь, кокетливо посмотрела на отца: «Вот теперь я совсем здорова, вечером могу пойти на спектакль. «У тебя все еще сильный жар, ты вся дрожишь, как ты выйдешь на сцену?!» – возмущался отец. Но мама настаивала на своем: «Я здорова, все будет хорошо, этой роли я давно добивалась, я чувствую себя нормально». Я тоже старался что-то сказать матери, но тут отец в несвойственной ему манере резко оборвал: «Либо здоровье, либо театр». Мать молча начала надевать на себя слой за слоем одежду, чтобы не замерзнуть в этот студеный ноябрьский день. Когда она направилась к выходу, отец, нежно поцеловав ее в лоб, сказал: «Кобей, твою мать от театра невозможно оторвать. Пусть идет. Ты будь рядом. Упадет – подними, будет трудно – помоги».
От нашего дома до театра было рукой подать – два квартала. Мама торопилась и все время говорила: «Кобей, не торопись. Подожди, давай отдохнем». В гримерной одышка у нее начала постепенно спадать. Она смотрела в зеркало, размеренно накладывала грим, подводила глаза жирным слоем туши, румянила щеки – и на глазах преображалась. Через некоторое время это была уже не моя мать, а какой-то другой человек, живший уже в ином мире. Уходя на сцену, она ласково потрепала меня по голове и, прошелестев широкой белой юбкой, скрылась за дверью. В театре меня все знали с детства, поэтому, когда я прошел вслед за мамой за кулисы, на меня никто не обратил внимания.
Сцена кипела страстями. Громкие голоса, резкие движения... Мать, только час назад изнемогавшая от усталости, вдруг изменилась: смеясь и плача, то взбиралась на какие-то нагромождения на сцене, то прыгала вниз, то кричала, то говорила шепотом... Я не верил своим глазам, суть этой метаморфозы тогда для меня была совершенно непонятна!
Когда мы с мамой вернулись из театра, отец нас ждал за накрытым для чая столом. В его взгляде был единственный вопрос: «Как ты?» Мать улыбнулась ему и, выпив чашку чая, пошла спать. У нее снова поднялась температура, а потом под толстым одеялом – сильный озноб. Отец сказал тогда: «Твоя мать такая, они, артисты, особый народ».

Сильная и неунывающая
Бикен Римова осталась вдовой в 49 лет. Депрессия после смерти мужа, по словам родных, была страшной, она словно лишилась опоры, без которой не могла жить. Выкарабкалась она благодаря работе: снялась вместе с Нурмуханом Жантуриным в фильме «Белая аруана», написала пьесу «Абай-Айгерим». Казалось бы, у нее вновь начался творческий подъем, но смерть младшего сына, 35-летнего Хасана, обликом точь-в-точь повторявшего отца, опять едва ее не подкосила. Жизнь после его смерти стала ей неинтересной, у нее появились сердечная недостаточность, проблемы с сосудами… Казалось, она вот-вот уйдет – и вдруг опять воспрянула! Написала пьесу, собрала и издала четырехтомное собрание сочинений своего мужа, потом ее пригласили сниматься в фильме «Абай», затем – в «Перекресток»… Она и до этого была узнаваемой, а здесь вовсе не стало проходу от поклонников.
– Она любила сама покупать продукты, я был при ней вроде носильщика, но мне стыдно было ходить с ней на базар, – рассказывает сын, Кобей Хусаинов. – «О-о! «Перекресток» идет», – раздавались вокруг возгласы. – И каждый что-то нес ей в кулечке. Мясники же на вопрос «почем» отвечали, что «для всех – 300 тенге, для вас – 200». Возвращались мы с ней домой только на трамвае. Уговоры взять такси на нее не действовали. Нет, она не была жадной, но, смолоду познав голод и нищету, не любила тратить деньги на то, без чего можно обойтись. Бывали у нее и чисто актерские слабости. Если в трамвае на нее не обращали внимания, своим характерным узнаваемым голосом задавала вопросы типа: «Кобей, а чем ты будешь заниматься завтра?» – и люди начинали оборачиваться.
Кстати говоря, ни один из ее детей не пошел по ее стопам. Не потому, что они этого не хотели (Кобей, например, после того как снялся в фильме «Там, где цветут эдельвейсы», очень хотел пойти в режиссуру), – она не позволила. Бесконечно влюбленная в свою профессию, Бикен Римова говорила: «Не дай Бог, чтобы мои дети познали вкус актерского хлеба».
Она считала, что стала актрисой после того, как сыграла Енлик «Енлик-Кебек» по пьесе Мухтара Ауэзова). В этой роли актриса выходила на сцену 20 лет, постоянно искала в этом образе что-то свое, а когда почувствовала, что у нее, кроме мастерства актера, появились зрелость и жизненный опыт, в ее жизни появилась «Жер ана» – «Материнское поле» по Чингизу Айтматову. Последней ее ролью стала Корлан в спектакле «Естайдын Корланы». У нее был полувековой опыт на сцене, но, идя к зрителю в этой роли, так переживала и волновалась, словно в первый раз. Она боялась, что из-за возраста у нее не хватит сил сыграть Корлан, а сделав это на высочайшем уровне, объявила зрителю, что это была ее лебединая песня. Вскоре актриса слегла. Долго не болела. Перед новым, 2000 годом собиралась даже на новогодний вечер, который мэр города проводил для деятелей культуры. «Там, наверное, будут подарки, – заявила она с детской непосредственностью. – Я пойду, я не могу без общества, без артистической среды».
«Если врач разрешит, иди хоть на 10 встреч», – сказал я ей тогда, – вспоминает Кобей Хусаинов. – Хотя она нас вообще-то редко слушала – всегда поступала по-своему, здесь почему-то быстро согласилась. Врач же сказал, что состояние крайне тяжелое и что нужно немедленно ложиться в больницу. Сначала она несколько дней находилась в терапии, потом попала в реанимацию… и через три дня тихо ушла…
Разия ЮСУПОВА