Вячеслав Люй-Ко: «Выговариваюсь на холсте»

Июньской выставкой в Музее искусств имени А. Кастеева Вячеслав Люй-Ко подтвердил свою известность самого загадочного художника Алматы

7 003

Новые полотна Люй-Ко подобны снам, в которых время и пространство – иллюзия. Противник их разграничения, живописец взывает к осознанию того, что все едино, меняются лишь исторические оболочки. Несмотря на почти фотографический реализм, сближающий Люй-Ко с Фламандской школой живописи ХV–XVI века, в его тщательной, детализированной манере легко найти что угодно: и символизм, и сюрреализм, и футуризм... Заслуживает такое многообразие художественной эклектики определения «алматинский неоренессанс»? – Вполне.

7 002

– Вячеслав, свои работы вы называете разновидностью текста, себя писателем, который работает не словами и буквами, а картинками-иллюстрациями самого себя. Достаточно оригинальная позиция для живописца.
– Это так, дело в том, что я не занимаюсь поверхностью холста с точки зрения чистой живописи – фактуры, техники и технологии – чистой техникой я не увлекаюсь. Моя задача – рассказать на холсте историю, даже более чем историю. Это некая сцена, на которой я выстраиваю свой спектакль. Для меня это некий бесконечный сериал, который разворачивается на холсте. Темы у меня практически одни и те же, повторяются на протяжении многих лет с той разницей, что 15–20 лет назад я раскрывал их на одном уровне, а теперь те же темы делаю с другой точки зрения, на новом уровне, согласно тому, что мир и я изменились.
– Как это работает на примере вашей пожизненной темы: небо, море, лодка с парусом?
– Двадцать пять лет назад я говорил: «Беру холст и пишу: лодка, море, города. И когда мне исполнится 60, буду делать то же самое». Ну, это такая позиция неспешного наблюдателя за течением жизни – не участвовать в процессе жизни, не быть комментатором сиюминутных, конкретных событий, а смотреть со стороны и изображать глубокое явление. Времени как такового, смены эпох и прочего для меня не существует. Мне кажется, мало что изменилось, меняются лишь декорации, костюмы эпох. Как вчера, так сегодня и завтра люди рождаются, умирают, ненавидят, воюют. Все так смешалось, что это можно представить как единое действие, и когда мы говорим про свою уникальность, то уникальности в этом совершенный мизер.
– На картинах я вижу, что главный герой у вас Бог, который спит – и во сне, коим является наша физическая реальность, видит не отдельного человека, а толпу, плывущую в лодке или бредущую куда-то. Куда именно?
– Да, люди у меня постоянно куда-то идут, я на них смотрю со стороны как наблюдатель, во всяком случае пытаюсь – не люблю участвовать в групповых, массовых мероприятиях. Они постоянно, не отдавая отчета, куда-то движутся и что-то тащат или несут, выдумывают себе богов, которые спят и видят во сне их же, идущих. В общем, это иллюстрация какой-то глобальной иллюзии, и я пытаюсь эту иллюзию изобразить.
– А если мир и есть иллюзорная реальность?
– Я тоже так думаю, но это гипотеза, мы можем только предполагать. Может быть, мы тоже кому-то снимся – я вам, вы мне (улыбается).
– Каково значение знаков и символов в вашем творчестве?
– Я иллюстрировал книгу «Мифы древнего Казахстана», знаки и символы очень помогают, это концентрированное знание, и я весьма плотно изучаю эти вещи. Они образные, так же как буквы и иероглифы, несут в себе глубокое значение. В моих работах их очень много, сами ложатся на бумагу. Беру их отовсюду: реальные знаки из книг и изображений; переработанные знаки, которые увидел в природе: вода, камень, человек, растение, город. Есть собственные символы, я изобретаю их постоянно в попытке создать свой алфавит. Главная идея работы «Картография» – написать с помощью знаков целый мир: выходящая из пишущей машинки карта есть создание такого мира. Так, писатель берет ноутбук и может с его помощью создать произведение, которое явится новым миром, может быть, даже несуществующим.
– По поводу несуществующего мира, ваше отношение к сюрреализму?
– Я ни в коем случае не сюрреалист. Ко всем течениям, современным и прошлым, у меня отношение нормальное. Не очень-то «въезжаю» в актуальное искусство, но оно существует, и это замечательно, пусть будет все. Всяческих направлений, «измов» сколько угодно. Каждый художник, как в гипермаркете, выбирает то, что ему ближе. Одним нравится Северное Возрождение, другим Южное, кому-то нравится русская классическая живопись, импрессионизм, постимпрессионизм, фовизм и так далее. С 1986 года, после окончания института и службы в армии, я так много работал, что и не знаю, кто или что меня вдохновляет. Источников очень много, прочитано и увидено колоссально много книг, энциклопедий, работ. Там столько всего, что я абсолютно не знаю, что за направление у меня сформировалось, вот так, само собой. Может, это компиляция всего, «сборная солянка». Меня пытаются поймать на сходстве с Брейгелем, но похожа моя работа «Охотники» на «Охотников на снегу» Брейгеля? – Только названием. Очень трудно сказать о себе, ярлык поставить, откуда мы знаем, что делаем? Это искусствоведы определяют.
– В ваших работах все на грани – современность и старина, западное и восточное, реальность физическая и метафизическая.
– Меня интересует все, не отделяю одно от другого: в частном видится общее, в общем частное. Мне одинаково интересна культура номадов и оседлых народов, история Египта и современная жизнь, это же все необыкновенно интересно. Читать я начал с четырех лет, с тех пор не могу остановиться. Из художественной литературы в молодости зачитывался латиноамериканцами: мой любимый Борхес, которого всем цитирую, Кортасар, Маркес, из немцев Гессе. Не гнушаюсь фантастики и детективного жанра, правда, в последнее время все больше погружен в энциклопедическую информативную литературу и… смотрю; из всего этого складывается...
– Где и как начинались ваши первые уроки изобразительного искусства?
– Художественно-графический факультет, Казахский педагогический институт имени Абая.
– А до этого?
– Нигде совершенно. Вообще-то я занимался самообразованием и в институте кое-чему научили. Это же, в конце концов, ремесло – уметь кисть в руке держать, выражать свою мысль на холсте. Мой преподаватель в институте, Ильин Сан Саныч, говорил, что искусство, в том числе живопись – это система жертв, когда ты берешь минимальное и из этого минимального создаешь огромное количество вариантов, я так и работаю. Знаете, сколько сейчас в продаже цветов акриловых и масляных красок, цветных карандашей? Колоссальное количество! (Слава богу, раньше этого не было). Полагаете, художник берет и все их использует? Нет, у каждого своя палитра. Таков и мой принцип: с помощью не более 6-7 цветов создаю собственную палитру.
– Вы были в Турции, России. Чем обогатил вас зарубежный опыт?
– Я в прошлом не любил выезжать, сейчас из дома не люблю выходить, но раз в год дней на 20 выезжаю с семьей куда-то и смотрю, наблюдаю. Четыре года назад была выставка моей графики в Петербурге, и я с удовольствием ходил по залам Эрмитажа, Русского музея. Не люблю рассматривать альбомы художников, но живьем – совсем другое: ты подпитываешься, видишь, можно как бы пощупать. Пытался как-то фотографировать те места, где бывал, но оказалось, когда путешествуешь, это ненужно и вредно. Поэтому я просто широко открытыми глазами смотрю и запоминаю. Все должно перевариться, переработаться, как в компьютере, потом это само проявляется в работах через какое-то время.
– Нынешняя выставка юбилейная, своего рода подведение итогов большого творческого этапа. Как ощущения – жизнь удалась?
– Это ни в коем случае не подведение итогов, процесс идет. Как завелся один раз, так остановиться не могу, ничего другого даже делать не могу. У меня масса эскизов, само идет все вперед и вперед, и не знаю, чем это кончится. Мне кажется, когда художник окончательно выговаривается на холсте (хотя многие художники, как ремесленники, боятся выговариваться) и… ну что еще сказать? На данном этапе говорить уже нечего. Сказать можно только в следующих работах, а их бесконечное множество, пока мы не уходим отсюда.

7 001
Беседовала Дина ДУСПУЛОВА,
арт-эксперт