Китайская экспедиция

Старожилы Алматы еще помнят улицу Маречека, но мало кто знает, кем был Рудольф Павлович и что он сделал для нашего края

Накануне столетия основания первой газеты в городе Верном, редактором которой он был, мы встретились и побеседовали с Инезильей Боривоевной Маречек, внучкой нашего знаменитого соотечественника.

28 003

– Инезилья Боривоевна, вы готовите к выпуску книгу о Рудольфе Маречеке. Расскажите вкратце нашим читателям, как же он все-таки попал тогда еще в город Верный.
– Да, мы с сестрами действительно готовим книгу его воспоминаний по сохранившимся рукописям. Мой дед был политэмигрантом из Чехословакии, входившей тогда в состав Австро-Венгерской империи. Незадолго до начала Первой мировой войны он переехал в Вену в поисках работы и устроился там столяром-краснодеревщиком. Там же он женился на чешке Альбине, у них родилось двое детей. Вскоре началась массовая мобилизация мужского населения на фронт. Рудольф не хотел воевать с братьями-славянами и стал перевозить семью из города в город, все ближе к границам России, пока не оказался в Харькове, где у них с Альбиной родился сын Боривой, мой отец. Это было весной 1917 года, в это же время он был интернирован Временным правительством как иностранец, с требованием либо покинуть пределы страны, либо отправиться на одну из ее окраин. И он выбрал Среднюю Азию.
– Получается, ваш дед приехал в наш город как раз накануне Октябрьской революции?
– Да, они очень тяжело добирались сюда, в пути от скарлатины погибли двое старших детей, выжил только Боривой. По прибытии Рудольф снял жилье в небольшом домике на Лесной улице и с удвоенной энергией начал вживаться в совершенно новые для себя условия. Поначалу сказывались трудности с языком – русским и казахским, но он осваивал их, как и все прочее, с энтузиазмом молодости и вскоре уже совершенно свободно общался с местными жителями и хорошо ориентировался в общественной, культурной, экономической и политической жизни города. В начале марта 1918 года, в дни революционного переворота в городе Верном, Рудольф стал главным редактором первой газеты новой, народной власти. По его инициативе газета была названа «Заря свободы», а позже ее переименовали в «Огни Алатау».
8 марта 2018 года исполняется ровно 100 лет с выхода первого номера. Рудольфа Павловича по праву можно считать основателем нашей местной журналистики.
– Он проникся идеями интернационализма, равенства и братства народов?
– Да, мой дед был романтиком и верил в высокие идеалы. Поэтому именно он вызвался поехать в Китай с целью вернуть казахские семьи, изгнанные туда после восстания 1916 года. Установившаяся в Казахстане советская власть объявила амнистию киргизам и казахам, уехавшим из долин Семиречья в Синьцзян. Кстати, других энтузиастов такого похода все равно не нашлось. Пути в Китай в те времена были трудны и опасны. Сотни километров караванных троп, горные перевалы, ледники, бурные реки и засады грабителей – барымтачей. Рудольф проложил по карте прямую линию от Пржевальска до Уч-Турфана, взял себе в проводники киргиза Амандыка Канаева, хорошо знавшего горные тропы, и они отправились в путь на лошадях. Он оставил записки об этом путешествии, на основании которых я и готовлю книгу. Хочу поделиться с вашими читателями фрагментами из рукописи моего деда.

28 001

С семьей проводника Амандыка Канаева в горах, 1954 г.

 

Тяжелый перевал
«…Только благодаря огромному опыту, смелости и исключительно хорошему пониманию природы гор Тянь-Шаня моих проводников нам удалось преодолеть вместе с лошадьми все трудности необыкновенного высокогорного пути по скалам и ледникам на высоте около пяти тысяч метров над уровнем моря. Самую высокую точку нашего пути, Каракольский ледовый перевал, мы проходили ночью, на наше счастье, при тихой, ясной погоде. Амандык на длинном леднике подковал лошадей острыми шипами, благодаря чему наши лошади уверенно карабкались по льду. В час ночи, когда мы достигли наивысшей точки хребта, Амандык спускал свою лошадь в черную пропасть через нависший ледяной карниз, сажая ее при этом на круп и задние ноги. Точно так же, как лошадь, спускались и мы по очереди через этот карниз, как мне казалось, в черную ледяную пропасть. Амандык велел ложиться на спину. Он первым показал нам пример и стремительно полетел вниз. Спустя минуту его веселый голос и смех донеслись из черной глубины, ободряя следующего на отчаянный подвиг. Вторым, затаив дыхание и ожидая смертельного удара, полетел и я, гребя ногами рыхлый снег. На снежной площадке я плавно затормозил. Амандык стоял рядом и улыбаясь помог мне встать на ноги. Затем его товарищ Акимбаев Орасалы по очереди спустил две лошади вниз и спустился сам».

Приезд в Уч-Турфан
«…Наступило утро, когда в этом же диком ущелье китайский пограничный пост проверял наши документы. Увидав визу китайского начальника из Пржевальска, пограничник низко поклонился, почтительно приложив руку к груди. В полдень мы выехали на широкую равнину, где протекала река Турфандарья. Скоро показались серые стены города Уч-Турфан, напоминающего средневековый город-крепость с толстыми стенами и городскими воротами, обитыми железом. Мы въехали в город в тот момент, когда раздались три выстрела из орудий, и за нами на ночь закрыли городские ворота. Нам жители-уйгуры охотно показали караван-сарай, в котором остановились наша торговая делегация и красноармейцы, приехавшие сюда ранее. Радостным было свидание с товарищами после такого тяжелого и опасного пути. Амандык ушел в город проведать своих сородичей. На следующий день наша торговая делегация, накупив товаров, готовилась к отъезду. Мне же уездный начальник, извиняясь, объявил через переводчика, что вопрос о возвращении казахов и киргизов на родину может разрешить только военный начальник округа в городе Ак-Су, куда мне придется поехать для переговоров по этому вопросу. Меня успокаивали тем, что в Ак-Су переводчик наверняка найдется. Итак, вместе с Амандыком мы проводили наших товарищей за город и с тяжелым сердцем с ними распрощались.
На следующий день утром за мною в караван-сарай явился конвой китайской полиции, и мне грубо предложили немедленно сесть на лошадь и поехать с ними. Впереди ехал конвоир с малым колокольчиком в руке. Встречные люди слезали с лошадей и низко кланялись, давая нам дорогу. Надо еще учесть мое самочувствие от одной только мысли, что я арестован и двигаюсь навстречу неведомой судьбе. Вскоре показались высокие крепостные стены города Ак-Су. Мы въехали в большие ворота и очутились на улице города, напоминающей узкие и кривые улочки старого Ташкента, с такими же мелкими торговцами, сидящими в чалмах и расхваливающими свои товары. Горячий воздух, насыщенный пылью, запахами плова, жареного мяса, пряностей и лошадиного помета, заполнял все. Пройдя длинным лабиринтом таких улиц, пробивая себе дорогу в гуще прохожих, мы подъехали к большому зданию, на фасадной стене которого над входом был нарисован огромный змей или дракон. Мои конвоиры у входа слезли с лошадей и повели их за повод в большой двор, что сделал и я. Лошадей поставили здесь в конюшню, а потом повели меня во второй двор. В этом дворе была колоннада. Возле каждой колонны на цепях ходили огромные живые барсы. Злобно фыркая, они раскрывали на нас свои пасти. Здесь меня передали в руки дежурных полицейских чиновников, а те показали мне мой «номер» в крепостной тюрьме – «зиндане». Это была камера без окон, в которую свет попадал с потолка через решетчатое отверстие. Единственной мебелью были деревянные нары.
…Постепенно я заводил знакомство с тюремной стражей, старался запомнить их обиходные слова и приветствия на уйгурском языке. Ежедневно наблюдал, как из камер выводили на допросы и на суд заключенных, как конвоиры безжалостно «угощали» их пинками, били по лицу и обзывали бранными словами. Обратно после мучительных допросов и пыток заключенных с лицом пепельного цвета и часто окровавленных конвоиры волокли и бросали, как поленья, в камеры. Впечатления ужасающие…
Мне выделили одного конвоира, с которым я каждый день выходил на базар, где покупал себе хлеб и фрукты, составляющие мое ежедневное меню. Арестованных в тюрьме не кормили. Те заключенные, что не имели денег, просили подаяние. На базаре я встречал людей, которые сидели рядами с досками на шее и просили у прохожих милостыню. Другие расхаживали с тяжелой железной штангой, прикованной цепями к ноге и к шее. Это были осужденные за разные провинности к разным срокам отбывания такого наказания».

Знакомство с французом
«…Шла уже третья неделя моего заключения в крепости Ак-Су. Конвоир привел меня, как обычно, на базар. Там на базарной площади находились две крытые сверху китайские двуколки, а возле них стоял европеец с собакой бернардинской породы. Увидев меня, этот плотный, среднего роста человек с бородкой и красно-сине-белой повязкой на рукаве быстро вышел мне навстречу и заговорил со мной по-французски. Скоро, однако, я исчерпал запас знаний французского языка и перешел на международный язык идо, которым хорошо владею и с помощью которого можно понять романские языки. Я объяснил ему свое положение. Он очень возмутился моим арестом и обещал мне помочь. Этот человек по фамилии Мартен, географ, совершал путешествие по Азиатскому материку и держал путь в Индию. В плоском деревянном, хорошо отполированном футляре он держал свой маршрутный лист, скрепленный большой печатью. Через перевал Мусдаката в Гималаях он намеревался пробраться в город Пешавар, в Индию. Первым долгом он повел меня в ближайшую дунганскую столовую посреди базарной площади и накормил. Андрэ заказал обед, который нам подали на низком столике на ковре. Кроме специфических дунганских блюд здесь были виноград и чудесные сладкие персики».

Чудесное спасение
«Француз, с которым я так неожиданно познакомился в глуши Центральной Азии, проявил ко мне настоящую отцовскую заботу. Он пригласил к столу секретаря и других чиновников даутая (даутай – начальник нескольких областей в Китае), появившихся на базаре в своих черных одеждах. После обеда Андрэ Мартен потребовал немедленной аудиенции у даутая, показав секретарю свой документ, который хранил в деревянном футляре и на котором была огромная печать размером с чайное блюдце. Секретарь учтиво поклонился и немедленно пошел доложить даутаю. К этому времени подошел к нам солидный пожилой человек высокого роста, одетый в уйгурский халат и с пестрым тюбетеем на голове – секретарь и переводчик французского путешественника. Он хорошо говорил по-русски, французски, китайски и уйгурски. Судя по внешности, он был уйгур. Я очень удивился его знанию языков. Нас повели к даутаю, который нас принял в своем рабочем кабинете и посадил за стол. Нам подали чай в маленьких чашечках из тонкого фарфора.
Первое слово попросил Мартен. Он спросил даутая, на каком основании я арестован. Даутай через переводчика сказал, что меня подозревают в шпионаже, что я не русский, а бежавший из плена немецкий офицер. А поскольку Китай в это время находился в состоянии войны с Германией, меня арестовали и как военнопленного хотят отправить этапным порядком в Пекин. Мы переглянулись с Мартеном, и он мне сказал, чтобы я не говорил, что я чех, потому что они здесь чехов не знают. «Скажите, что вы русский, и в этом греха не будет». Я сказал даутаю, что я не немец, а являюсь официальным представителем советской власти из Семиреченской области, где находится моя семья, и что я приехал договориться с ним о беспрепятственном возвращении всех казахов и киргизов, добровольно желающих вернуться на свою родину.
«Пусть едут все, кто не в долгах. А кто их имеет, пусть сначала уплатят свой долг. А вы свободны», – сказал даутай. Мартен и я пожали даутаю руку и, поблагодарив его за справедливое и разумное решение, откланялись. Он тут же распорядился вернуть мне лошадь, винтовку и патроны, обеспечить охрану и пропуск через границу. Уже на следующий день разрешение на выезд получили около 20 семей, большинство из которых поехали со мной в направлении на Уч-Турфан. С Мартеном и его переводчиком мы расстались со слезами на глазах. Я сказал им, что буду помнить их до самой смерти. Мы одновременно выезжали из города Ак-Су, только в разные стороны. Они на своих двуколках по направлению на Кашгар, а я на своей невзрачной киргизской лошадке – по направлению на Уч-Турфан и дальше через хребты Небесных гор в город Пржевальск. Мартен на прощанье вручил мне свою фотокарточку, на которой он изображен с женой Ирэн и с бернардинской собакой Ами».

28 002
…Дорога назад была еще более опасной и трудной из-за выпавших снегов, морозов и метелей. Рудольф все-таки вернулся в Пржевальск, еле живой, с обмороженным лицом и ногами. А круго­светное путешествие Андрэ Мартена, спасшего ему жизнь, – это отдельная история, полная загадок и тайн.
Подготовила Ольга Аксютина