Мы – часть мировой культуры

Имя алматинского художника Эдуарда Казаряна известно многим не только в Казахстане, но и далеко за пределами страны

Его известные работы «Семья», «Дом-птица», «Реактивная птица S7-12» сегодня украшают обновленную улицу Панфилова. А те, кто бывает на Коктобе, не забывают сфотографироваться с легендарной Ливерпульской четверкой, автором которой является герой нашего материала…

9 001

– Эдуард, слово «самый» в смысле знаменитый, дорогой, успешный чаще звучит именно в ваш адрес. Вы считаете себя успешным художником?
– Успешность – понятие относительное, субъективное. Важно понять, есть ли в похвале доля истины. Считать, что ты «самый» и всего достиг даже в удачных своих работах, значит, успокоиться, поставить на себе крест. Состояние творчества – как американские горки: вверх-вниз, в постоянном движении. Своими работами художник стремится достичь самого верха, мечтает, надеется. О себе могу сказать: при всех своих метаниях и тревогах остаюсь счастливым. В процессе работы, когда есть ощущение, что творишь, и когда появляется то, чего нет и без тебя никогда не будет, это не просто удовольствие, это выше любой суеты в мире.
– Что задает абстрактный характер вашим работам?
– Конструктивизм. Одно из моих направлений. Скульптура – это прежде всего конструкция – объем, линия, графика – она рождается сама из моего понимания формы, пластики, идеи. Причем идея не является первичной, она следует за пластикой. Советское искусство отрицало абстракционизм, и мы искусственно пытались подгонять все под словесную идею. Однако возможность воспринимать музыку, картины, скульптурную композицию дает нам именно чувственное восприятие. Как музыку, цвет, так и пластику нет смысла объяснять словами. Абстрактность близка мне тем, что композиция первична, а идея, образ вторичны, подчинены форме. В конструктивистском стиле вещь рождается из обычных плоскостей, совершенная линия может сказать все. Как к японскому штриху добавить нечего, так и я всегда стремлюсь к максимальной лаконичности, даже в многофигурных конструкциях – ничего лишнего.
– Помимо монументальной и камерной скульптуры вы работаете с керамикой, гобеленами, реализуете архитектурно-художественные и паблик-арт-проекты. Откуда столь широкий диапазон интересов?
– Я не боюсь искать себя в других направлениях. Скульптура сама по себе многогранна в плане выбора материала, размера, техник. У меня много скульптурных объектов в шамоте, но мыслю я не как керамист, грубая фактура этого материала как бы подсказывает, ведет тебя. В моих сериях монументальной керамики форма важнее, переливы, эффекты красок дополняют ее. С другой стороны, многогранность скульптуры в отличие от живописи требует больших затрат – это печи, помещение, мощное электричество. У меня десять печей – большие, малые, литейные. Я сам их конструирую, зачастую делаю для них материал. Моя мечта – воплотить не просто монументальные, а крупные экстерьерные вещи в разных материалах: бронза, нержавеющая сталь. Но сам не вытяну, надо найти средства. Экстерьерные произведения – это масштабный уровень подачи. В городской среде Алматы и Астаны мне удалось создать около 15–20 проектов. Многие художники лишены такой возможности – идеи есть, а средств нет. Будь у них поддержка, они бы их реализовали, но инвестиций в этом направлении недостаточно либо вообще нет. Вот мечтает наше правительство, чтобы туристы к нам понаехали, а как это сделать, не знает. Так дайте нам возможность воплощать вещи, которые вынашиваем в голове! Надеюсь и верю, что торжество искусства, которое хочу видеть у нас в Казахстане, сначала будет для души, а когда красиво, тогда и туристы появятся. Не думаю, что Париж строили для туристов, людей тянет туда именно отношение к культуре. Творческая жизнь там не для показухи, это важно стране как дань творениям художников.
– Сообщество казахстанских художников может представлять интерес для мира?
– На мой взгляд, в Казахстане есть десятки художников, чьи произведения как высокое искусство оценил бы самый взыскательный ценитель. Имей мы возможность создавать масштабные и форматные вещи для городского экстерьера и интерьера, уже завтра наши произведения не просто украшали бы город, а несли бы культурную среду, страновую известность, вдохновляли, вселяли гордость, уверенность.
Второй показатель – наличие активно действующих музеев. Мы можем иметь мировой уровень, но не показывать его. В Ереване персональные музеи Сарьяна, Налбалдяна фиксируют ценных для государства и мира художников как бренд государства. Казахстану нужны персональные музеи ушедших великих художников, и не один. Пусть небольшие, порядка 500–1000 квадратных метров, но включенные во все мировые путеводители они бы давали иностранцам выбор из десятков разных художников.
Однажды во время путешествия по югу Франции мы с другом посетили ресторан-отель. Это заведение известно работами французских художников, которые за постой расплачивались своими произведениями. Сначала нас не хотели впускать, вход только по предварительному заказу за два месяца вперед! Однако, услышав, что я, художник из далекого Казахстана, специально приехал посмотреть картины, нас впустили и обслужили наилучшим образом. Слово «художник» прозвучало как пароль. Я бы хотел, чтобы к творческому человеку у нас относились как во Франции, ведь это тоже показатель отношения к культуре. Тогда заговорят и о художниках, и о Казахстане как стране, где есть высокое искусство. Художника нельзя остановить, он будет создавать в любом случае. Вопрос в том, создаст он больше или меньше. Как в притче. Позвал как-то властитель своего визиря: «Что делать? Столько людей вокруг называют себя художниками, что я уже не знаю, где настоящее искусство» – «Очень просто, повелитель, издай указ, что за занятие искусством – смертная казнь, тогда и увидишь, кто истинный художник».
– В 2011-м вы получили «Золотую медаль» Министерства культуры Армении за вклад в развитие армянской культуры…
– Отношение к искусству в Армении очень чуткое, своих художников там ценят. Неудивительно, что оттуда на уровне министерства заметили и оценили то, что я делаю здесь, и, если мой вклад важен Армении, считаю, что творю, создаю для казахстанской культуры тоже. Я родился, вырос, учился в Алма-Ате, мои родители не были художниками, но семья поддержала мой выбор профессии. Первый курс художественного училища окончил в Ереване, рядом было много музеев, что послужило эстетическим толчком, как и вся атмосфера, традиции, архитектура, уклад жизни. Я очень редко бываю в Армении, но есть духовная связь с исторической родиной, как канал, а моя мастерская здесь – это портал, через который получаю информацию и где все варится, находит выход в произведениях.
– С ноября 2015 года в Алматы действует Kazarian Art Center. Его открытие – вынужденная необходимость или зов души?
– Меня подвигли к этому несколько событий, главным из которых была острая потребность в галерее с большим пространством, высокими потолками и оборудованием. Я планировал большие проекты, но не имел возможности выставлять вещи крупного формата. На тот момент в Алматы и Астане оставалось лишь по паре небольших галерей. Сегодня государственная поддержка ощутима, движение есть, но тогда у меня было чувство, что галереи зашли в тупик и Kazarian Art Center должен стать последним фортом, который будет всегда, как бы что ни менялось. За три года десятки проектов уже внесли свой позитив в культурную атмосферу Алматы: это выставки лучших отечественных и зарубежных художников, лекции по искусству, архитектуре от лекторов мирового уровня. В изостудии у нас дети занимаются, они создают, глазуруют, обжигают в печах, а для ребенка увидеть свое произведение и реакцию взрослых – залог того, что завтра он не будет вандалом, по правильной дороге в жизни пойдет.
– На сегодня в вас удачно сочетаются такие качества, как художественный талант и деловая жилка. Вы не задумывались о том, что рано или поздно придется сделать выбор между искусством и бизнесом?
– Да нет, со мной все понятно. Искусство – такой путь, по которому надо идти до конца, не сворачивая: ни дня остановки, или ты ставишь под сомнение весь пройденный путь, его искренность. Ничто не заставит меня свернуть с него, здесь столько удивительного! Художник стремится познать мир несуетный, такие глобальные вещи, как космос, любовь, всевозможные профессии, путешествия, природу. Мои нереалистичные, конструктивные фигуры животных – об их сути. Когда-то в начале 90-х у меня не было четкого представления: кому нужны творческие работы? Я считал, что скульптуры – это памятники делать. Нам вдалбливалось, что мы где-то в стороне от мирового искусства. Первые зарубежные выставки принесли переосмысление. Спустя 2–3 года после окончания института мы, молодые казахстанские художники, приезжаем в Германию, и немцы покупают целый ряд наших работ и просят еще! Во Франции выставляемся в зале, космический дизайн которого поражает воображение (у нас тогда галерей вообще не было). В Америке богатый коллекционер приглашает домой и пристраивает мою работу рядом с Пикассо и Генри Муром. То есть у людей там нет шор, они воспринимают искусство как единое целое и видят в твоем произведении уровень, позволяющий оказаться рядом с Пикассо. И приходит осознание: мы – часть мирового искусства, находимся на какой-то его ступени, двигаемся, развиваемся, идем дальше.
– Ну раз недостатка в талантливых художниках Казахстан не испытывает, осталось наладить контакты с людьми, которые умеют продавать искусство дорого. Художники, чьи работы мировой «арт-дилер № 1» Ларри Гогосян берет на реализацию, испытывают на себе «эффект Гогосяна» – стоимость их работ увеличивается в десятки, а порой и в сотни раз. Ваши армянские корни могли бы помочь завязать контакты с его галереями.
– Если бы Гогосян выстраивал свою политику исходя из того, что он армянин, то недалеко бы уехал. Мы заходили в его галереи, видели искусство, которое там выставляется, – очень высокий галерейный уровень, до которого надо расти и понимать, что делать, чтобы быть интересными для взаимодействия с такими людьми. Несомненно, он руководствуется другими принципами. Конечно, в личных отношениях поддержка своей национальности – важный момент, но законы мирового искусства и бизнеса не позволят, чтобы галерист, каким бы гениальным он ни был, просто так пришел – и сразу за миллион работы стали продаваться. Такие галеристы, как Гогосян, на ровном месте не берутся, он – часть своей среды, работает в странах, где гигантский интерес к искусству и множество музеев, делающих закуп коллекций. А если у нас в восприятии культуры не все правильно, то, как бы он ни старался, кардинально картину не поменяет.
– Художникам свойственно витать в облаках. Вы создаете впечатление человека, который четко знает, чего хочет, и умеет добиваться своего. Ваше жизненное кредо?
– Мне иногда кажется, что я просто плыву по жизни и наблюдаю, ничего не предпринимая, но порой стараюсь грести как раз против течения. Мой ориентир: что я мог сделать и что сделал? Здесь часто вижу несоответствие и стараюсь заполнить этот разрыв, но не всегда удовлетворен результатами. Вообще, с детства я больше любил преодоление. Мне не столько нравилось разогнаться и получать удовольствие от скорости, сколько забраться на горку, перелезть через трудно преодолимую преграду, и игрушки я любил на гусеничном ходу, которые куда-то забираются. А кредо мое состоит из набора качеств и планов, которые надо вовремя расставить на свои места как приоритеты. Пусть не всегда получается, я очень много делаю ошибок, они – как мои ступеньки, по которым иду: делаю, ошибаюсь и продвигаюсь вперед.
– Большое спасибо за интервью.

9 002
Дина ДУСПУЛОВА, арт-эксперт