Закрыть полигон, остальное – после

Эра становления: шаги к независимости

6 02

Весна 1991 года началась в СССР с очередного крутого потрясения. 1 марта забастовал украинский Донбасс. В считанные дни стачка охватила и все остальные угольные регионы страны, включая Карагандинский. Эта массовая шахтерская забастовка продолжалась больше двух месяцев, нанесла громадный урон отрасли и всей экономике Союза и объективно приблизила его распад.

«Угля не будет, проблемы останутся»
По сей день впечатляет своей оперативностью и глубиной анализ той всесоюзной стачки, проведенный в ее разгар газетой «КоммерсантЪ» в публикации «Шахтерские забастовки: угля не будет, проблемы останутся» 25 марта 1991 года.
«Нынешняя забастовка шахтеров совершенно беспрецедентна как по количеству забастовщиков и бастующих предприятий, так и по продолжительности, - писал «КоммерсантЪ». – По официальным данным, на конец марта в стране бастовали около 180 шахт и несколько десятков шахтостроительных управлений и предприятий отрасли. А по сведениям независимого профсоюза горняков (НПГ), число бастующих шахт равно 220, что составляет 37% всех шахт страны, в забастовке участвуют около 220 тысяч шахтеров».
22 марта председатель Совмина РСФСР Иван Силаев на встрече с депутатами Кемеровского облсовета, шахтерами и представителями общественных движений заявил, что «новую правительственную программу выполнить будет невозможно, если промышленность России окончательно развалится под ударами забастовки».
Выступая по Центральному телевидению 24 марта, министр угольной промышленности СССР Михаил Щадов сообщил, что в результате шахтерской забастовки экономика страны уже потеряла 250 млн. рублей. Потери только в Донецке составляют 100 млн. рублей. Основное следствие забастовок – цепная реакция в других отраслях, что может привести к коллапсу экономической жизни.
К концу марта из-за дефицита угля полностью или частично в России и на Украине останавливались 25 только крупных предприятий металлургии и машиностроения, не считая десятков поменьше в указанных и других отраслях. Больше того, еще стояли весенние морозцы, а перебои начались в поставках угля и для жилищно-коммунальных нужд.
«КоммерсантЪ» напоминал, что первая в истории СССР волна массовых шахтерских волнений прокатилась по стране в июле 1989 года, когда бастовало около 100 тысяч шахтеров в течение 12–18 дней. Тогда забастовщики выдвигали лишь экономические требования: увеличение зарплаты в 1,5 раза и районных коэффициентов к ней, продолжительность отпуска, улучшение снабжения... Выполнение этих требований предусматривало принятое тогда Совмином СССР постановление № 608.
На его невыполнение указывало то, что весенняя забастовочная волна 1991 года получила качественное и количественное приращение: бастовало вдвое больше шахтеров, а политические требования доминировали над экономическими и приняли ультимативный характер. В их основе были повышение зарплаты уже в 2-2,5 раза, роспуск Съезда народных депутатов СССР, отставка Михаила Горбачева, ВС СССР и союзного правительства. В частности, Воркутинский городской стачком объявил, что выдвигать экономические требования вообще бессмысленно, так как их выполнение полностью обусловлено политическими изменениями в стране.

Отчаяние трудяг или провокация американских спецслужб?
Причины выдвижения на первый план политических требований в интервью газете «Дневник Приазовья» в марте 1991 года доходчиво объяснял член Донецкого стачкома горняк Александр Калинин. Он рассказал, что из-за высокого травматизма и аварий со смертями в шахтах средняя продолжительность жизни среди украинских проходчиков и забойщиков упала до... 38 лет. При этом зарплата шахтеров перестала дотягивать даже до среднесоюзной (в 1990 году – 405 рублей), а пенсия для рабочих подземных специальностей составляла 160–210 рублей, и выплачивали ее лишь с 50 лет. «Радикальные политические требования – это от того, что руководство государства пустыми обещаниями довело народ до роковой черты», – подытожил Калинин.
С учетом этой удручающей картины поразительны различия в тогдашней тактике российской и союзной властей. Например, постановления Верховных Советов РФ и СССР о шахтерских забастовках были приняты в один и тот же день – 21 марта 1991 года, но отличались как небо от земли. ВС России кратко предлагал главе союзного правительства Валентину Павлову незамедлительно начать переговоры с бастующими шахтерами. А ВС Союза пустился в рассуждения о «неприемлемости и крайней опасности политических ультиматумов», пугая «поистине катастрофическими последствиями» и в итоге предложив шахтерам «в нынешний сложный для страны период полностью отказаться от забастовок». И если Борис Ельцин и Иван Силаев в марте не вылазили из командировок, встречаясь с шахтерами на местах, то Валентин Павлов из своего кабинета объявил акцию шахтеров «провокацией со стороны американских спецслужб, направленной на свержение коммунистического строя».
Отказываясь от прямых переговоров с горняками, правительство СССР планировало 2 апреля провести совещание представителей трудовых коллективов шахт и директората предприятий ряда отраслей. «Ожидается, что на совещании речь пойдет о выполнении постановления № 608, – прогнозировал «КоммерсантЪ». – Наблюдатели отмечают, что центр попытается использовать опыт Нурсултана Назарбаева, сбившего забастовочную волну в Казахстане разрешением заключать бартерные сделки и обещанием, что шахты перейдут в республиканскую юрисдикцию».
«В настоящее время шахтерские забастовки способны серьезно повлиять на политическую ситуацию в стране, – резюмировало издание. – Именно этим объясняются попытки различных сил (демократов, российского руководства, Федерации независимых профсоюзов России и других структур) подчинить шахтеров своему влиянию. Скоординированность мер союзного и республиканских правительств могла бы сбить накал шахтерских стачек, но в конце марта конфронтация центра и России лишь усилилась. Очевидно, шахтерская карта будет разыгрываться как той, так и другой стороной. Правительство России использует забастовки как средство давления на Горбачева, а союзное правительство традиционно списывает на них свои экономические неудачи».
На этом фоне забастовки в Казахстане в 1989–1991 годах, позиция в них шахтеров и отношение к ним республиканской власти в лице Нурсултана Назарбаева отличаются особой спецификой.

Запрягали долго, но понеслись вскачь
Утверждение о принципиальном отличии второй забастовочной волны (1991 года) от первой (1989 года) (переход от экономических к политическим требованиям) справедливо для всех шахтерских регионов СССР, кроме Караганды. Чтобы понять это и в целом специфичность карагандинского рабочего движения, необходимо перенестись как в горячее карагандинское лето 1989 года, так и в 2000-е.

6 03
Первая в истории Карагандин­ского угольного бассейна забастовка вспыхнула 19 июля 1989 года. Ею руководил стачечный комитет во главе с машинистом шахты «Шахтинская» Петром Шлегелем. Забастовка продолжалась всего трое суток, но с высоты сегодняшних дней ее значение и последствия видятся выходящими далеко за пределы Караганды, Казахстана и всего постсоветского пространства.

6 04«Забасто­вали мы не сразу, – признается один из лидеров шахтеров Караганды Павел Шумкин в своей книге воспоминаний, главы из которой в 2000-е годы публиковал ряд интернет-ресурсов, в том числе Zona.kz. – Позже Донецка, а тем более Кузбасса. Боялись. Поскуливали, подначивали друг друга в забоях и пивных... Предложения о необходимости «солидарки с братьями» с Украины и Кузбасса насмешливо пресекались «разумными головами», пояснявшими, что «там, где надо, разберутся» и «палиться» просто нет смысла, ибо «эта буза» не сегодня-завтра кончится, а вот результаты ее все одно получат все горняки СССР. И мы в том числе... Сорвало нас только после того, как в центральной прессе появилось постановление правительства СССР о «мерах по стабилизации экономической ситуации в угольных регионах Кузбасса и Донбасса», в котором НЕ упоминалась Караганда. Мы поняли, что нас «кинули», и «кинули» поделом. Мы буквально взвыли от справедливо настигшей нас расплаты за собственную трусость. Это ощущение разогрело воздух вокруг нас так, что Караганда встала как ужаленная – 19 июля утром шахты Карагандинского угольного бассейна, расположенные друг от друга на расстоянии 60 километров, стояли все до единой...».
«Набор наших требований, «с точки зрения сегодня», был дюже пестр и нелеп, – иронизирует Шумкин. – Смешались в кучу кони, люди… Мы требовали «сахара и мяса городу», сигарет мужикам, сапожки женщинам, зарплаты «всем трудящимся», патрульные машины для милиции, районный коэффициент для Казахстана... Мы тогда торопились разом, рывком решить все накопившиеся проблемы, коли подвернулся случай...».

Подписи за отставку Горбачева таинственно исчезли
Без прикрас описана ситуация в исследовании «Захват власти в Караганде», опубликованном 14 июля 2004 года на сайте карагандинской газеты «Новый вестник». Его авторы журналисты Наталья Фомина, Дмитрий Ким и Сергей Терещенко расспросили десятки участников и очевидцев карагандинского забастовочного движения 1989–1991 годов.
«В самом начале, в первый день забастовки мы собрали тысяч восемь подписей за отставку Горбачева, – цитируют авторы Валерия Шейгарчука, работавшего тогда проходчиком на шахте «Саранская». – Вечером, когда один наш парень понес домой эти подписи, его поймали, избили и отняли эти бумаги. Шахтеры как узнали, начали кричать: «Сейчас пойдем и разберем КГБ по кирпичику!» Тогда к нам начальник местного КГБ выскочил: «Клянусь богом, – сказал он, – это не мои люди сделали! Это не мы! Я что, не знаю, что вы сейчас можете натворить? Я всех на уши поставлю! Но это не мы! Это кто-то из ваших противников». Но виновных не нашли. А подписи собирать против Горбачева больше не стали. Как-то забылось...»
Это свидетельство показывает, что еще первая карагандинская забастовка в 1989 году едва не обрела выраженную политическую окраску.
«Наш рабочий стачечный комитет напоминал тогда Смольный, – рассказал журналистам его член Геннадий Озоровский, работавший в шахтерском управлении механизации, а впоследствии после учебы ставший адвокатом. –Масса людей пошла к нам со своими, в основном коммунальными и другими, далекими от шахтерских, жалобами. Это был просто ужас! Ко мне пришла женщина, говорит: «Так и так, ожидается в Караганде большое землетрясение, может быть катастрофа, поэтому надо принимать меры». Я сразу в глазки ей посмотрел – вроде нормальная. Она: «Вы не думайте, что я шизофреничка, я ясновидящая, мне надо попасть в Алма-Ату, к президенту». Я подумал: ну так сразу и сказала бы, а то придумывает какое-то землетрясение. Но мы придерживались жесткого принципа никому не отказывать. И тут я так же поступил. Для связи с Назарбаевым прямо в нашей комнате телефон стоял на столе. Я поднял трубку, там какой-то его помощник пытался выяснить, что и как. Но мы не особо церемонились: «Твое дело доложить, что я звоню». Потом ответил Назарбаев, видно, посмотрел, когда свободен, и сказал, чтобы женщина приезжала такого-то числа, что он ее примет. Отослал эту ясновидящую и забыл. Но самое интересное, что небольшое землетрясение-то на самом деле было в те дни!»
Александр Риффель, горнорабочий очистного забоя шахты «Чурбай-Нуринская», председатель стачечного комитета города Абай, впоследствии председатель профкома шахты «Казахстанская»: «На площади в Абае тысяч пять человек стояло. Надо было как-то с ними говорить. Как? Не слышно ведь. Я попросил, чтобы милиция привезла мегафон. Потом поднялся в кабинет, через какое-то время услышал шум на улице. Я – вниз, а там милицейскую машину окружили, те, кто в ней сидел, окна закрыли и боялись выйти. Я закричал: «Ребята, это я их позвал!». Тогда только люди отошли, и я получил мегафон. То же самое повторилось с уборочной машиной. На площади много окурков накидали. Приехала поливалка. Опять поднялся шум. Я бросился на улицу – толпа машину раскачивает. Бледный шофер заперся в кабине. «Что вы делаете?! – заорал я. – Я сам ее вызвал. Посмотрите, мусора сколько!». Лишь после этого народ отступил, и поливалка помыла площадь».

Главное требование
Сохранилась видеозапись того, что происходило в Караганде, куда стекались ходоки с требованиями от своих шахт. Камера запечатлела забитую возмущенным народом площадь имени Ленина перед объединением «Карагандауголь».
…Глыбой возвышается Ильич. Под гранитным памятником установлена трибуна, на которой командует чернявый усатый шахтер в оранжевой каске. Напротив полукругом прямо на земле сидят проходчики в спецовках. Сзади пестрая толпа: рядом с мужиками стоят старики и женщины с маленькими детьми на руках. Почти все кричат.
К микрофону то и дело прорывается самая разнообразная публика. Вот женщина, запахнув поплотнее халат, звенящим от негодования голосом рассказывает бастующим, что ее дом вот уже 20 лет стоит некрашеным. Вот явно поддатый счастливый мужик радостно сообщает толпе, что лично он совершенно не в курсе происходящего, потому что всего неделю назад женился.
Тут же в белых рубашках и галстуках кучкой стоят и некоторые начальники с явным смущением на лицах… От них люди требовали объяснений.
Но никто не снимал видео в здании объединения, где работал стачечный комитет.
Геннадий Озоровский: «Нам выделили кабинет главного инженера, мы собрали всех, кто привез требования. Выставили для себя самих охрану из рабочих и попросили нас не беспокоить. Много требований исключили, например, обеспечить женам шахтеров отпуск больший, чем у других. Это же несерьезно. Круглые сутки стачечный комитет корпел над формулировками. В итоге получилось 47 пунктов. Под вторым номером, сразу после требования опубликовать горняцкий документ в печати, шахтеры ставили ультимативное условие: «Прекратить испытания ядерного оружия в Казахстане немедленно».
Павел Шумкин: «Первым пунктом наших требований тогда, особо подчеркну, самым первым и самым весомым пунктом перечня наших требований к правительству СССР был следующий: «Закрыть Семипалатинский ядерный полигон». Сегодня можно уже выдать нашу «рабочую» тайну: этот антиядерный, державного значения пункт в список шахтерских требований был включен не случайно. Его внес Хамиев, представитель карагандинского отделения движения «Невада – Семипалатинск», которое создано было за полгода до нашей забастовки, 28 февраля 1989 года. Кто всерьез воспримет требование отменить испытания ядерного щита СССР? Так вот, наш областной рабочий комитет хоть и не сразу, но оценил вес и значение этого требования – своей моральной, экономической и политической составляющей он один был круче всех остальных желаний шахтеров вместе взятых. Именно поэтому он был намеренно вставлен нами для торгов с правительством КазССР, исходя из прямого прагматичного расчета: потребуешь корову – дадут овцу. И когда в переговорах по пунктам шахтерских требований (47 пунктов) правительство очередной раз упиралось, мы возвращались к этому «золотому» пункту, требуя «конкретных гарантий закрытия Семипалатинского полигона во имя мира на земле». В душе мы совершенно не верили в реальное выполнение этого требования. Но, познав коварство и безответственность власти, мы были буквально понуждены ею закусить удила и буквально слиться с этим антиядерным пунктом. В рабочем комитете была создана даже особая группа горняков под предводительством Мараша Нуртазина, бойкого хлопца с шахты № 35, которая только и занималась этим полигоном. Они ездили в Семипалатинск, Курчатов, спускались в скважины, знакомились с датчиками радиоактивности, собирали документы, выступали в прессе. Все, как и должно быть, – настырно, критично, вдумчиво. На тот момент мы были единственной реальной общественной силой, контролирующей ситуацию с ядерным полигоном в СССР».

Первый прямой разговор

6 01
«21.00. 21.07.89» – эти время и дата светятся в углу сохранившегося видео, запечатлевшего появление на главной карагандинской площади Нурсултана Назарбаева.
– Товарищи! – начинает он. – Я прошу тишины. Рассматривали мы вопросы…
– Громче! – бесцеремонно перебивают откуда-то справа.
– Вы представьтесь, – кричат слева.
– Я Назарбаев, первый секретарь ЦК Компартии Казахстана, – отвечает оратор. – Как вы знаете, я в этой должности работаю всего 20 дней… Я сейчас с самолета. С ходу к вам приехал… Я не хочу сейчас ничего вам пространно говорить и ничего обещать. Областной стачечный комитет, вами избранный, отработает, а потом мы выйдем и вам доложим. Только что, вылетая из Алма-Аты, я разговаривал с Михаилом Сергеевичем Горбачевым. Я попросил выехать сюда одного из руководителей правительства страны. Через два часа подъедет заместитель председателя Совета министров СССР товарищ Догуджиев. Те решения, какие были приняты по Кузбассу, распространяются и на Карагандинский бассейн… Теперь, раз уж мы с вами так разговариваем, надо все говорить до конца. В каком положении страна, вы знаете. Перестройка, демократизация, гласность, вот благодаря чему вы здесь находитесь, выражая свою волю. Могу откровенно сказать, что многие требования и ваши вопросы справедливые, и если вы внимательно слушали мое выступление на I Съезде народных депутатов СССР и мое мнение по всем этим вопросам, вы знаете, что большинство из них справедливые, я их лично поддерживаю.
После этих слов народ аплодирует. Но Назарбаев тут же заземляет разговор и говорит, что понимает трудности шахтеров, в том числе знает о нехватке мяса.
– Но где взять его сегодня, в другой области забрать – вам отдать? – спрашивает Назарбаев у толпы. – Я переговорил со всеми руководителями перед отъездом. Думаю, сливочным маслом мы вам поможем, чтобы не было очередей и никаких талонов. Теперь вы ставите вопрос по тормозкам, по колбасе. Вот эту часть мы рассмотрим…
Дальше новый первый секретарь ЦК Компартии республики дает карагандинцам полный расклад по «земным» вопросам и под конец речи еще раз срывает аплодисменты.
Наутро после той встречи шахтеров с Назарбаевым, 22 марта 1989 года, заработали все шахты Карагандинского угольного бассейна, который в тот день, по утверждению Павла Шумкина, перевыполнил суточное задание.

«Вас советовали расстрелять...»
Чтобы контролировать, как выполняются горняцкие требования после забастовки 1989 года, члены рабочего комитета Караганды неоднократно выезжали в Москву, в том числе в течение 1990 года.
«Нам здорово помогали люди из администрации «Карагандауголь», –рассказывал «Новому вестнику» Александр Риффель. – Они нам готовили документы. Меня постоянно учили, чтобы ничего лишнего не сболтнул. Со мной постоянно ездил консультант. Как правило, он сидел в Кремле позади меня и подсказывал. Я же экономически не был подкован».
«Первый раз мы поехали в Москву примерно через неделю после забастовки, – вспоминал Геннадий Озоровский. – Одним из наших требований было увеличение районного коэффициента с 15 до 30 процентов. На заседание тогда пришли люди из Академии наук, Госкомтруда. Я первый раз видел таких специалистов. Был, например, человек, который знал весь Советский Союз практически по улицам. И он нам объяснял, что это невозможно сделать. Есть центральный регион, и коэффициент рассчитывается по удалению от него. Чем севернее, тем больше шапок и пальто полагается человеку и больше денег ему требуется. Мы, шахтеры, не владели цифрами. А специалисты из нашего производственного объединения, которых мы с собой привезли, ничего не посмели возразить. А выступавшие академики умели говорить убедительно, грамотно аргументировать. Тогда я встал и спросил: «А вы учли наличие Семипалатинского полигона? Расходы дополнительные на лекарства?». Бедный Кремль, столько нецензурной брани в тот день он услышал! Стычка была. Прямо натуральный скандал. В конце концов решили этот вопрос оставить на потом. По остальным требованиям не было проблем. Роддом построить? Пожалуйста! Милиции дали машин, а потом еще и запчасти к ним выписали. До смешного доходило. Допустим, нашему ветерану МВД выделили «Волгу», а он ее до сих пор не получил, кто-то где-то перехватил. Мы где-нибудь в коридоре отлавливали министра внутренних дел СССР. «Мы из Караганды, надо решить вопрос», – говорили ему. Он смотрел – думал, наверное: «Господи, до чего мы дожили!». Но тут же на коленке, на ходу подписывал бумагу… Но по коэффициенту вопрос никак не решался... В конце концов Догуджиев пригласил меня к себе. Сказал так: «Геннадий, вопрос не решается. Либо ты соглашаешься, чтобы только промышленному и производственному персоналу утвердили коэффициент в 30 процентов, а не всем работающим карагандинцам, либо не получает никто». Я согласился. Вернулся потом в Караганду, думал, все, растерзают ребята. Но они и это посчитали победой…».
«Позже я встречался с Горбачевым, – рассказывал карагандинским газетчикам Павел Шумкин. – Сказал ему: «Мы, шахтеры, тогда уже руководили ситуацией в Союзе, а вы ничего поделать не могли». Он на меня посмотрел, как дедушка на внучка, и грустно так сказал: «Ну что же вы говорите? Не надо. Ситуацией мы полностью владели. И была масса людей, жестко настроенных, которые советовали мне вас расстрелять. Но я принял решение, что так делать в нашей истории больше нельзя». Так сказал Михаил Сергеевич. Так что расстрелять нас вполне могли».
В марте 1991-го шахтеры Караганды включились во всесоюзную забастовку одними из первых пешим маршем от Шахтинска, Абая, Сарани и Шахана в областной центр. Их колонны общей численностью более 6 тысяч человек прошагали в общей сложности 60 километров. Но эмоций было уже на порядок меньше, чем летом 1989 года.
Как и тогда, на встречу с бастующими прибыл Нурсултан Назарбаев – уже в ранге Президента Казахстана. И также вел с шахтерами подробный разговор с той лишь разницей, что проходил он не на площади, а в битком набитом зале областного Дома политпросвещения. И так же, как два года назад, Назарбаев обошелся без громких фраз и обещаний, во многом соглашаясь с рабочими.
...10 мая 1991 года Всесоюзный совет забастовочных комитетов остановил более чем двухмесячную акцию протеста горняков страны. Они не добились от Москвы ни оставки Горбачева, ВС СССР и союзного правительства, ни выполнения большинства своих экономических требований. Но через полгода после начала и через четыре месяца после окончания той второй волны шахтерских забастовок, 29 августа 1991 года, указом Президента Нурсултана Назарбаева был закрыт Семипалатинский ядерный полигон.
Андрей ЖДАНОВ